Четвертый ответ Хосрова Ширин
Хосров униженно молит Ширин впустить его — надвигается ночь, идет снег, пусть она хоть пожалеет шаха! Но если она так боится своей страсти, что не решается впустить его даже в преддверье, то пусть ото будет любовное свиданье, лукавит Хосров. Если же она останется непреклонной, то пусть пеняет на себя, ей же будет хуже. Хосров может найти и лучшую, чем она.
Пятый ответ Ширин Хосрову
Вновь Сладкая велит скитаться по местам,
Где зреют финики, благим своим устам.
С жемчужин, приподняв два рдеющие лала,
Она жемчужины и лалы рассыпала.
И молвила она: «О юный царь, чей трон
Так блещет! Твой венец! Всех озаряет он!
Твой стоек царский стяг! Твои так стойки ноги.
Как длань твоя — твой меч, необоримый, строгий.
Одев твой мощный стан, горда твоя каба.
Пред властью рук твоих стрела судьбы слаба.
В друзьях будь счастлив ты, от горести далече,—
Горбатый свод небес твои поддержат плечи».
И следом, распалясь, вся пламенем полна,
«Гордец воинственный! — промолвила она.—
Ты шах, так уходи, тебе присуща слава.
А вся игра в любовь для шаха лишь забава.
Влюблен лишь тот, пред кем в обители земной
И небо и земля — в единственной, в одной.
Не упрекай меня влюбленностью Ферхада,—
Скитальца мертвого с печалью помнить надо.
Ферхад, чей жаркий дух и скорбен был и сир,
Лишь брат названый мой, наш посетивший мир.
Для глаз его была я лишь подобьем духа,
Лишь только голос мой его коснулся слуха.
От Сладкой горечь знал. Но запах горьких трав
Он пил, как аромат, а не как дым отрав.
Я сладкому огню речей его внимала.
Подобных ты не знал: речей подобных мало.
Приятней мне шипы из розовых садов,
Чем пышный кипарис, не знающий плодов,
На ложе каменном я лучше бы лежала,
Чем видеть недруга хоть с золотым кинжалом.
Дай медный мне браслет. Не нужен мне огонь,
Что, плавя серебро, сжигает мне ладонь.
Нам дорог тот огонь, что осветит жилище,—
Не тот, что обратит жилище в пепелище.
Но коль упреками осыплешь ты меня,—
То обвинителю я стану неровня,
Порою поутру мы видим, — о, досада! —
Порыв нежданных бурь унес листок из сада.
Вот так унес меня порыв моей тоски.
А ты сбирайся в путь! Увязывай тюки!
Я вся в кольце огня; он вьется, вьется снова…
Ты видишь? Так беги! Страшись огня такого.
Что дивного: с небес несется камфора.[234]
Вот и в моей душе холодная пора.
Глянь: облако весь мир осыпать хочет солью.
Ступай! Не сладостью являюсь я, а болью.
Летучей мыши, царь, отраден мрак ночной.
Будь соколом. В полет пускайся в час дневной.
Они давно ушли — те сказки, что ты ведал.
Они давно ушли — те ласки, что ты ведал.
Уж ни шаира ласк в душе царицы нет[235].
А вот с арабского: уж ни крупицы нет,
Не турок я, о царь! Я знаю речь араба.
А злоязычья речь да козней — знаю слабо.
Напал злословья мрак на дом, на кокон мой,
А ведь коварен, верь, лишь черный локон мой.
О царь! Твоей души бескрыла птица, ведай.
Твоей души заря не разгорится, ведай.
Со стражами веду иль с шаханшахом спор,
Твой дротик будто бы дейлемский их топор.[236]
Так собирайся в путь! Под эту сень не вступишь,
Хоть молвил, что, любя, ты стал как тень, — не вступишь.
О мощный! В жадности не следует коснеть.
Для пищи ты ищи питательную снедь.
Стяни потуже грудь, нет пользы в лживом стоне;
На рот свой наложи печать своей ладони.
Что соколы едят? Им лучшее дают,
А падаль мерзкую — стервятники клюют.
Немало я себе уже стяжала славы
За то, что мне милы сладчайшие забавы:
Одним печальных слез я в чашу лью струю.
Мне соименную, другим я сладость лью.
Да, я вода из роз, и я горька. Ну что же,
Ведь в розовой воде всегда есть горечь тоже.
Я крепче, чем набиз. Пригубишь — и беда! —
Я с ног тебя свалю на долгие года.
Коль создана Ширин для сладкого улова,
Пусть горстку горечи ее содержит слово.
Две сладости зараз? Не жди столь сладких дрем.
Ведь финик — с косточкой, орешек же с ядром.
Я не сродни ежам, не наношу увечья,
И нежность спрятала в язвительную речь я.
И финик прячется в шипах, и в камне — лал.
Клад золотой не раз в развалинах пылал.
Твоим вожатым будь терпение. Но все же
С приниженностью пусть оно не будет схоже.
Что сокол без крыла? Не вьется, хоть убей.
И победит его ничтожный воробей.
Отбившийся верблюд! Он и за мышью ловкой
Пойдет безропотно, потянутый веревкой.
Сражаешься со львом и не желаешь пасть? —
Так обнажай клыки, раскрой пошире пасть.
Собаки сцепятся, да вмиг оставят схватку,
Увидев блеск зубов и зная их повадку».
И поклялась она, взор поднимая свой,
Всезрящим разумом, душою огневой,
Предвечным куполом, высоким, бирюзовым,
Истоком пламени и солнцем вечно новым,
Всей райской красотой, всей прелестью небес,
И каждой буквою всех, всех земных словес,
Тем поклялась живым, кто будет жить вовеки,
И тем взирающим, кто не опустит веки,
Тем щедрым богачом, кто всю насытил тварь,
Все души возрастил и всем живущим — царь:
«Всевластный шах! Сдержу я слово обещанья:
Я для тебя ничто — до нашего венчанья!»
И отвратила лик, исполненный огня,
Уже добытый клад рукою отстраня.