Инспектор осекся, заметив улыбку на лице Дорона. И вправду, это было жутковато. Вероятно, так могла улыбаться гранитная скала.
– Так вы говорите, что за Миллером установлена слежка? Забавно…
Еще продолжая улыбаться, Дорон надавил кнопку.
– Профессора Миллера ко мне! – бросил он в микрофон селектора.
У Гарда от этих слов сделалось на душе довольно кисло. Он поспешно перебирал в памяти: где и какую ошибку он допустил? Дорон с высоты своего роста и кресла, на котором он восседал, бесстрастно следил за инспектором.
Недоумение Гарда возросло, когда буквально через несколько секунд бесшумно отворилась дверь и в кабинет вошел подтянутый, свежевыбритый Миллер. Профессор суховато поздоровался с инспектором, поклонился Дорону и сел, повинуясь кивку генерала.
Дорон встал, неторопливо отпер стенной сейф, вынул оттуда пухлый портфель, любовно взвесил его и протянул Миллеру:
– Берите, профессор. Это документы.
Миллер вскочил на ноги, пораженный.
– Значит… – начал было он, но генерал прервал его на полуслове:
– Надеюсь, профессор, теперь работа двинется быстро?
Миллер уткнулся в папки и ничего не ответил.
– Кстати, профессор, инспектор жаждет услышать, с какой целью вам вчера вечером потребовался ваш черный «мерседес».
– Но мы же вчера вместе с вами, генерал, были на приеме у президента…
– Я не смею вас более задерживать, профессор, – сказал Дорон, но, когда Миллер уже направился к двери, остановил его еще одним вопросом: – Между прочим, вы не заметили за собой какой-нибудь слежки?
Миллер пожал плечами:
– Сегодня утром, генерал, моя жена обратила внимание на какого-то субъекта, который с газетой в руках торчал у нашего подъезда. Я подумал еще, что читать под дождем даже «Вечерний звон» не очень-то приятно.
– Узнаю ваше ведомство, Гард, – ехидно сказал Дорон и жестом отпустил Миллера. Когда за ним закрылась дверь, он многозначительно добавил: – Мои люди работают чище. Они следят изнутри, а не снаружи, и я хотел бы, чтобы вы об этом не забывали.
Гард на мгновение прикрыл глаза. У него возникло искушение совершенно не по назначению использовать тяжелую пепельницу из оптического стекла, стоящую на столе Дорона.
– Надеюсь, Гард,– сказал Дорон,– мне не придется тратить время на разъяснения?
В другом состоянии Гард после такого провала немедленно поспешил бы сказать «нет». Но сейчас он был отнюдь не уверен, что сможет встать и, не пошатываясь, выйти.
– Прикажете ли продолжать розыск Чвиза? – тусклым голосом спросил он.
Дорон сделал брезгливое движение рукой:
– Мы никого не принуждаем работать насильно. Тем более таких… блаженных. Но между тем розыском профессора Чвиза («Или его трупа», – подумал про себя Гард) займусь я, вам это дело не по зубам. Полагаю, расследование автомобильной аварии, приведшей к смерти Кербера, уже закончено?
– Еще нет, – сказал Гард и, подумав, добавил: – Но уже ясно, что авария произошла из-за тормозов. Или чего-то в этом роде, не помню подробностей.
– Тормоза, руль или баллоны – это неважно, – тихо сказал Дорон.
Он опустился в кресло, как-то весь обмякнув, отяжелев. Крахмальная рубашка пузырем вздулась на его груди. Теперь он выглядел утомленным, под глазами набрякли мешки, и Гард с удивлением подумал, что ведь и Дорон – человек, что и ему эта история стоила нервов. Каких еще, наверное…
– Да, – продолжал Дорон задумчиво, как бы отвечая своим мыслям. – Если взвесить, то эта глупая авария даже к лучшему. Кербер… – Глаза Дорона на мгновение затуманили какие-то воспоминания. – Кербер… Прямолинейный дурак, вырвавшийся из-под контроля. На таких примерах я все более убеждаюсь, сколь нужна людям мораль. Не эта дряблая, ветхозаветная, а наша, новая, разумная. Сегодня ночью я думал, что было бы, если бы установка попала в руки керберов. Людей без принципов и здравого смысла. Они способны разрушать, только разрушать.
Гард успел полностью прийти в себя, и в нем теперь боролись два желания. Уйти побыстрей – первое, и узнать, какова же мораль и каковы принципы самого генерала, – второе. Но внезапно он поймал себя на контрвопросе: «А каковы же мои собственные принципы?» И у него осталось только одно желание – уйти.
– Разрешите идти? – сказал Гард.
Дорон с недоумением посмотрел на инспектора, словно не понимая, кто же это осмелился перебить ход его мыслей.
– Да, – резко сказал он.
Дорон снова был самим собой. Жестким, непроницаемым – каменной глыбой мускулов и бесстрастных нервов.
– И вот что, – услышал инспектор, уже стоя в дверях. – Слишком много людей оказались посвященными в секрет существования установки. Если вы в ком-нибудь сомневаетесь, скажите это сейчас.
Гард с трудом заставил себя обернуться.
– Нет, генерал, я ни в ком не сомневаюсь.
– Посмотрим, – многозначительно сказал Дорон.
«Надо немедленно предупредить Честера», – решил Гард. После такого заявления Дорона любое слово, ненароком оброненное журналистом, могло дорого обойтись им обоим.
Он не рискнул позвонить Фреду домой: линию уже могли прослушивать. Оставалось побывать в тех кафе, где в это время дня мог оказаться Честер.
Улицы были полны машин, все кипело и торопилось, словно люди только и заботились о том, чтобы поспеть куда-то вовремя, обогнать кого-то на доли секунды или на доли дюйма. Распахнутые двери универсальных магазинов жадно заглатывали прохожих: близился День Свободы, и каждый спешил купить подарки своим близким, своим любимым, кого считал единственными и неповторимыми, но с кого, как с книжных матриц, можно было печатать, оказывается, бесчисленные копии.
Радиаторы автомобилей сверкали на солнце лучезарными металлическими улыбками, пучки света, отброшенные ветровыми стеклами, перемигивались с окнами, хлопали полотнища уже вывешенных флагов. Машины катились ряд к ряду – поток слева, поток справа, и пешеходы на тротуарах тоже двигались строем: поток у стен – направо, поток у бровки – налево, и все замирало, повинуясь жезлу регулировщика, словно вдруг стопорился механизм огромной машины, чтобы минуту спустя снова прийти в движение, в перемалывающий бег, нескончаемый и шумный. И тщетно песчинка – автомобиль Гарда – пыталась вырваться, уйти вперед; ее затирали, на нее шипели тормозами. И никому не было дела, куда спешит этот человек за рулем, почему он хватается за сердце, отчего он бормочет проклятия.
Но Гарду повезло. В третьем по счету кафе еще с улицы он увидел за зеркальным окном голову репортера.
В кафе оказалось пусто и прохладно, в углу за столиком – наметанный взгляд Гарда определил это сразу – не было хмурого соглядатая с развернутой газетой. Фред допивал молоко.
– А! – обрадовался он, завидя Гарда. – Я начинаю верить, что в один прекрасный день ко мне постучится английская королева. Что-нибудь сенсационное?
– Забудь, старина, что у тебя есть голосовые связки, и перейди на чревовещание, – сказал Гард и как ни в чем не бывало кивнул бармену: – Четыре двойных виски.
– Ого! Такого за тобой давно не замечалось, Дэвид.
– Мне с некоторых пор кажется, что только пьяный может быть счастлив в этом мире.
Честер даже поперхнулся молоком. Машинально он потянулся за сигаретой.
– Что стряслось?
– Ничего особенного, если все эти дни ты держал язык приклеенным.
– Ну знаешь! – Честер искренне обиделся. – Я хоть раз…
– А теперь и полраза нельзя. – Гард наклонился к Честеру. – Кербера убрали люди Дорона.
Легко скользя по паркету, подскочил бармен с двумя стаканами виски. Лицо Честера медленно бледнело.
– Ну? – сказал он, когда бармен исчез. Он пытался закурить, но кончик сигареты никак не желал попасть в язычок пламени зажигалки.
Пока Гард пересказывал содержание разговора с Дороном, Честер – и это обеспокоило инспектора – все более успокаивался. Скоро он стал совершенно спокойным, слишком спокойным, будто зритель на чужих похоронах.