— А вы не пускайте, — посоветовала я.
— Не могу. Не умею. Она плачет, переживает принял ли я лекарство, говорит, что сойдёт с ума, если не натрёт мне поясницу. У меня, видите ли, радикулит, — смущённо пожаловался он. — Это после того, как Полине пришло в голову, что мне надо заняться штангой. С тех пор и страдаю. Но это пустяки, в сравнении с тем, что приходится мне выносить, когда они ругаются со своими мужьями. А они часто ругаются. Мне приходится их успокаивать, ублажать, забрасывать советами. Столько переживаний!
— До чего же вредные бабёнки! — прониклась я, удивляясь, почему сама вовремя не присмотрелась к Фролу Прокофьевичу.
Ведь он мужчина хоть куда: и лицом и фигурой вышел, да и умом Бог не обидел, если не брать во внимание его слабость с жёнами.
«И, главное, как точно подобрались эти твари, — подумала я, — все одна под одну. И на одно лицо даже. Нашли порядочного человека и пользуются его добротой беззастенчиво. И полное отсутствие благодарности. Каждая отщипнула от него по квартире и, я уверена, до сих пор трясут его как грушу: то на это дай, то на то, иначе куда идут его гонорары? А их у него немало! Нет у этих тварей сознательности. Да таких мужиков надо ценить на вес золота!»
— Ничего, я за них возьмусь, — пообещала я. — Видели, они пулей вылетели отсюда.
Фрол Прокофьевич посмотрел на меня с восторгом и сказал:
— Не ожидал! Все получилось даже лучше, чем я предполагал! Свершилось! Теперь они оставят меня в покое!
— Не радуйтесь, — предупредила я. — Теперь они не оставят в покое меня. Куда вы думаете пошли эти змеи?
— Куда?
— Сдавать друг другу яд. Скоро они вернутся, и мало нам не покажется. Вы ещё прощение у них просить будете и с позором изгоните меня.
И Фрол Прокофьевич, бия себя в грудь кулаком мне поклялся, что никогда не произойдёт такого.
— Что бы ни было, я устою, — пообещал он. — Ведь у меня же теперь и перед вами обязательства.
— Вот только в пылу сражения не забудьте об этом.
— Нет, конечно, не забуду!
— Хорошо, — сказала я, — тогда облегчим вашу участь и перенесём поле боя на кухню, а вы оставайтесь здесь и смотрите телевизор.
И я бесстрашно отправилась на кухню.
Боже, какой там был гвалт. Впрочем, он прекратился, как только я вошла. Не буду говорить сколько излилось на меня ненависти. Липким облаком она повисла в воздухе, но мне плевать.
— Что за истерика? — строго сказала я, изящным движением поправляя на носу свои леопардовые очки. — Уж от тебя-то, Тамарка, я не ожидала. Ты что, все ещё любишь его?
— Я его ненавижу! — процедила она. — Но и от тебя, Мама, не ожидала. Евгений, такой парень…
— Успокойся, — оборвала её я. — Разберусь без тебя. Вы вот что, девочки, поели, попили, тосты свои дурацкие произнесли и вперёд к своим мужьям, а моего оставьте в покое. И чтоб вам не было скучно, скажу: это последний день рождения, где я видела ваши отвратительные рожи. Исключая, Тамарка, тебя, — опомнилась я. — Ты можешь приходить, но уже в другом качестве — в качестве подруги. Вот так-то милые, сдавайте ключи.
Что тут началось. Визгу было, хуже чем в свинарнике. Каждая кричала о своём и никто никого не слушал. Я кричала одно:
— Не отступлюсь! Вы и мне и Фрысику надоели! Сдавайте ключи!
— Нет, — вдруг громче всех завизжала Полина, — пусть он скажет мне!
И она побежала к Фролу Прокофьевичу. Я не была уверена в его моральной устойчивости, а потому хотела бежать за ней, но все дружно на меня навалились и не пустили.
— Пусть разберётся с этим негодяем, — задыхаясь от усилий (я оказывала достойное сопротивление) прохрипела Тамарка.
Кроме неё на мне висели Татьяна и Изабелла. Зинаида, слава богу, была занята — она курила, сбивая пепел в оригинальную ловушку для тараканов, изобретённую ею самой.
Я не стояла на месте, а старалась вырваться изо всех сил, и вырвалась бы безусловно, если бы не леопардовый костюм. Я не хотела его порвать и потому была вынуждена проявлять изобретательность, вместе с тем мои обидчицы с трудом могли бы пересчитать количество тумаков, которыми я их щедро награждала. Они же, вцепившись в меня, такую возможность утратили, но и у меня были свои неудобства: я не могла повлиять на разговор Фрола Прокофьевича и Полины, а лишь слышала её отдалённый голос.
— Я на коленях тебя прошу: не делай этого! — отчаянно кричала Полина.
«Значит держится мой Фрысик,» — порадовалась я.
В конце концов зарёванная Полина вернулась, меня бросили и снова начали истошно орать.
— Зачем он тебе? Зачем? — хором интересовались жены.
— А вам зачем? — проявляла любознательность и я. — Привыкли жить на два дома! Все! Баста! Не на ту нарвались! Я разгоню вашу свору!
— Нет, пусть он мне скажет! — взвизгнула Изабелла и помчалась к Фролу Прокофьевичу.
Естественно я устремилась за ней, но на мне повисли Тамарка, Полина и Татьяна. Зинаида по-прежнему нервно курила, часто сбрасывая пепел в свою тараканью ловушку.
— Зачем она тебе?! — визжала Изабелла. — Ты что, лучше найти не мог? Это же чучело! Позорное чучело! Тощая, как швабра!
— Я тощая?! — радостно изумилась я, уже готовая расцеловать эту противную Изабеллу.
— Вот же сучка, — обиделась за меня Тамарка. — Что она о себе воображает?
— Спасибо, ты настоящий друг, — прошептала я.
— Ещё бы, — усмехнулась Тамарка, не выпуская меня из своих цепких лап, — любой дурак увидит, что ты жирная, как свинья.
Я уже изготовилась побольней пнуть Тамарку, но прибежала Изабелла, и мне стало не до того. Начался скандал. Жены меня обступили и без всяких оснований потребовали, чтобы я немедленно покинула эту квартиру.
Назревала потасовка. Больше всего я боялась за свою шляпу, потому что лицу уже мало что могло повредить. Костюмчик, кстати, тоже мог пострадать, и я не могла допустить этого. В общем, я решила перейти к убеждениям.
— Девочки, — сказала я, — вы все неплохо в этой жизни устроились, так чего же вам ещё не хватает? Я понимаю, что жить так очень удобно, но побойтесь бога. Он вам не простит.
— Теперь она про бога заговорила, — с беспочвенной брезгливостью гаркнула Зинка-пензючка.
— А ты вообще непонятно что здесь делаешь, — психанула я. — В своём облезлом паричке! И не прикидывайся, что не знаешь!
— Чего я не знаю? — возмутилась Зинка.
— Сама знаешь чего, — уклончиво ответила я.
— Нет уж, говори, — потребовали остальные жены.
— Того, что мой Фрысик вообще тебя никогда не любил. Ты сама ему навязалась! — на одном дыхании выпалила я, прекрасно понимая, что всем моё высказывание понравится, а с одной Зинкой-пензючкой я прекрасно справлюсь.
Однако Зинка повела себя неожиданно. Вот не зря говорят в народе, что в тихом омуте черти водятся. Наша тихоня Зинка проявила неслыханный темперамент. Она схватила огромный кухонный нож и понеслась с ним к Фролу Прокофьевичу.
— Пусть он мне скажет! — убегая, вопила она.
Я помчалась за ней. Жены уже меня не держали. Им было интересно, чем все это закончится.
Когда я ворвалась в комнату, Фрола Прокофьевича видно не было, зато Зинка, размахивая ножом как последний янычар, зачем-то полезла под стол. Я поймала её за… В общем, я её поймала и без всякого труда отобрала нож. И надавала ей затрещин, под дружное одобрение остальных жён.
Нож я положила на стол, поправила свою шляпу и тоном победителя сказала:
— Попрошу оставить меня наедине с моим Фрысиком! — и, приподняв скатерть, прикрикнула: — Фрысик, вылезай!
Фрол Прокофьевич вылез из-под стола и жалобно взмолился:
— Сонечка, а может ну его, может не надо?
— Что значит — ну его? Что значит — не надо? — озверела я.
Жены со злорадными улыбочками мгновенно выстроились в ряд, знаками давая мне понять, кто здесь лишний.