Тогда Эн еще не понимала, как чип помогает жить. Связывает их всех с сетью, расцвечивает реальность, создает миры. В детстве она всегда представляла себя разбойницей – девочкой, живущей в заброшенном замке на вершине горы, храброй, смелой и отважной. Чип рисовал вместо улиц ущелья и каменистые склоны, а она бежала вприпрыжку в школу; спальню он превращал в волшебную пещеру, где на каменистой кладке стен красовались портреты всей семьи, обряженной в средневековые наряды. Жаль, что вместе все они встречались лишь на фотографиях.
Сейчас она почти не пользовалась дополненной реальностью. Предпочитала видеть мир таким, каким он есть на самом деле: местами грязным и обшарпанным, а местами – невыносимо чудесным.
Он, кстати, разделял ее мысли – тоже сетовал на то, что люди разучились искать красоту в обыденном, теперь им все готовенькое подавай, пускай даже и не настоящее, мозг все равно поверит картинке, созданной им же самим. Она кивала и соглашалась; в груди сжималось, когда он ходил по комнате и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Тонкая мягкая ткань облегала плечи; на затылке торчал вихрь, и у нее обрывалось сердце от осознания того, как сильно она его любит.
Она никогда с ним не спорила.
Эн посмотрела в окно: шел снег, тонкий, слабый, – шел и пропадал, не долетев до земли. Почему-то она не стала противиться желанию и надела пальто с ботинками.
В коридоре блока – бесконечно длинного, светлого, с дверями по правую сторону и лифтами по левую – ее перехватила соседка. «Милочка, только так и не иначе». У нее были большие печальные глаза навыкате, цепкие птичьи лапки и привычка лезть в душу.
— А где же твой? То ходил постоянно, здоровался со мной, а сейчас и нет никого. Тишина… Я выйду иногда – сюда, на площадочку, тут хорошо, и креселко есть, – и сижу, жду чего-то. Вы же все в этих ваших – да как же они зовутся?!
— Чип дополненной реальности?
— Вот, точно! В них самых. Ходите как зомбированные, улыбаетесь, а людей и не видите. — Милочка оправила воротник пальто, пригладила волосы. Она решительно отвергала все попытки детей и внуков подключить её к сети, предпочитая навещать их по старинке – вживую. — Так где твой?
— Мы расстались. — Эн впервые сказала это вслух. И вздрогнула: слишком холодными оказались слова, обожгли льдом ее губы.
— Как жалко! Такой хороший мальчик... Такого еще поискать надо. А как же ты? Ты же не молодеешь, а эти ваши, — Милочка поморщилась, — чипы деток не заменят.
— Мне надо идти, извините…
— А я тут маму твою встретила недавно! Из больницы шла, а она навстречу, выгуливала песика…
У мамы не было собаки. Зато была у её любовника, о котором знала она, знал и папа, но старался забыть об этом.
— …так мы о тебе поговорили. Ох, она так беспокоится!.. и это же она ничего о расставании не знает. Не знает же?
— Я опаздываю, извините.
Спорить со старшими ей не разрешала мама. Когда-то давно – так давно, что она знала об этом только из рассказов родни, – она бросалась в бой с любым, осмелившимся посягнуть на ее слово. Храбрая маленькая разбойница.
Лифт дребезжал и трясся, на зеркальных панелях роились трещинки, а она вглядывалась в свое отражение. Зеркало показывало ее по кусочкам: вот большой карий глаз – под веком карта слез; в аккуратном розовом ухе сережка с камушком, его подарок; шарф накинут небрежно, оттого и сползает вниз, цепляется бахромой отчаянно; а губы не накрашены, бледные, почти сливаются с кожей. И сама кожа бледная. В ней красок совсем не осталось.
На улице снега не было, лишь хлюпала под ногами сырость, облепляла ботинки грязью, тянулась вслед за покинувшей ее обувью. Тротуар опустел: все работали, или учились, или сидели в уютных теплых домах. Эн шла, не смотря под ноги, не выбирая дороги. И пришла к его дому.
Он жил совсем рядом, через два блока, занимавших каждый квартал. На воротах мигала красным огоньком камера, сторожевой дрон жужжал за забором.
Прутья холодили пальцы – однажды он, смеясь, рассказывал, что их забору не достаёт лишь электрического тока, чтоб уж точно обезопасить дом, – но она упрямо держалась за них. Подъехавшее авто недовольно просигналило, и она оторвалась от бездумного разглядывания, отступила, ушла.
Уходить легко, гораздо тяжелее остаться. Эн всегда рвала с отношениями первой, торопясь выиграть, сравнять счет, начатый неизвестно когда и кем.
Наверное, она просто трусиха. Вот и сейчас стоит под домом, хотя хочет войти, подняться наверх, постучать, презрев чип, и… и что? Стоять бесприютной бродяжкой, вымаливать словечко – пускай злое, пускай жестокое! но только для нее. Ее разрезали надвое страх и стыд, желание и гордость. Будь она другой... такой, как когда-то давно…
Стемнело, и она ушла. Не домой, только не туда; Эн шла по белеющим улицам в дом, где когда-то давно она была разбойницей, храбрым мышонком, отважной душой.