В сети не было никого из знакомых, так что сократить путь не удалось – пришлось нести на плечах весь груз воспоминаний.
Год назад, в такую же муторную зиму, Эн встретила его. Вот так непривычно – на улице, на выходе из офиса, он стоял и курил. Она обратила внимание на его плечи – широкие, гораздо шире, чем у обоих ее мужей, – и улыбнулась небрежно. Уголком рта. Он же не колебался ни секунды: шагнул к ней и выдохнул свое имя вместе с дымом и надеждой.
Папа ушел из семьи, когда Эн ходила в сад, в подготовительную группу. Обычно за ней приходил он, высокий, неуклюжий, с бородой и теплыми руками, которыми ловко натягивал на нее зимние рейтузы, свитерок, теплую курточку, ботиночки, шапочку, варежки и шарфик. Запыхавшиеся, разгоряченные, они важно вышагивали по дорожке к воротам, затем сворачивали в кафе, где пили какао с печеньем, и только потом уж направлялись домой.
А однажды он не пришел. Эн ждала его у шкафчика – на дверцу она повесила куртку и свитер, а всю остальную гору одежды свалила на лавочку. Потом она ждала его на лавочке. На подоконнике. В комнате у сторожа, перед которым оправдывалась бледная мама, крепко державшая ее за плечи. В кабинете, который отдали первоклашкам. В своей волшебной пещере, которую она придумала и обустроила почти сразу после установки чипа. А потом она перестала ждать, и он пришел. Но ей было уже все равно.
Дома был только отец. Папой она не называла его с того дня в детском саду. Но большего себе не позволяла – держала внутри и разочарование, и боль, и стыд за него, такого родного и далекого.
— А мамы нет, — растерянно сказал отец, когда она вдруг возникла на пороге.
Их дом был старым, поставленным в очередь на расселение, пятиэтажным. Лифта в нем не было, почти как не было и соседей. Там жили только ее родители, древняя глухая старушонка, выцветшие неказистые граффити и колония летучих мышей в мусоропроводе.
— Ничего, я просто... по дороге зашла.
Он не спросил, по дороге куда, взял пальто и повесил его на крючок до боли знакомым движением. Эн хотела сказать, что ненавидит его за то, что он вернулся, но вместо этого попросила кофе.
Отец сделал бутерброды. У них с мамой техника была старая – никаких кухонных роботов, ничего автоматизированного. Из всех уступок времени лишь чипы и доставка продуктов.
Есть она не хотела, но отказаться не смогла – отец смотрел на нее взглядом побитой собаки, робко и с надеждой: ведь не оттолкнет? не откажет? Сухой хлеб крошился, масла было слишком много, но она кивала и благодарила.
Мама вошла с песней. У нее сияли глаза, сияли волосы, сияло платье – в блестках, в каких-то несуразно огромных цветах, в пайетках и бусинах. Цокая каблуками, она налила кофе и села за стол – отдельно ото всех. Царица.
— Лучше бы ты не разводилась, — начала она с того же места, на котором остановилась в прошлый раз. — Сейчас уже дети были бы.
Эн подумала, что мама вполне могла бы родить и сама, если ей так хочется детей. Медицина вполне позволяет.
— Но ты же и детей наверняка испортила бы, — решила мама. — Так что все к лучшему.
Папа налил Эн еще кофе, она кивнула и улыбнулась, думая, что сошла с ума, если решила, что здесь будет лучше, чем дома.
— Хотя сейчас все можно исправить. Даже неудачное воспитание. — Мама считала, что все проблемы родом из детства, и ее ничуть не смущала нелогичность своего поведения. Свою дочь она воспитывала кое-как, не чураясь побоев и темных кладовок. А что такого? Ее воспитывали так же. — Ты же знаешь про «Личность плюс»?
— Что-то слышала. — Ничего не знала. Последние месяцы она лишь плакала и работала. Иногда умудрялась делать это одновременно, и коллеги тактично не замечали ее опухших глаз.
— Дурость какая-то, — буркнул отец. Сияние мамы будто лишило его всех красок – он посерел, выцвел, истаял.
— Да какая дурость! Ученые делали, не тетя Клава! — Одна из пайеток оторвалась и упала на бутерброд. Теперь она отражала кружочек колбасы, чашку и мамино перевернутое лицо. Так она казалась молодой – гораздо моложе дочери, и Эн решила, что когда-нибудь сделает пластику, лишь бы не походить на нее ничем. — Чипы можно не только для сети и вирта использовать. Идешь и себя меняешь. Раз! – и нет депрессии. Нет психозов. Нет заморочек, от родителей оставшихся. Новый ты.
— Все равно дурость, — не согласился отец. — Ну как это можно? Был ты, жил, а потом взял и решил сменить запчасти? Не машины же мы какие, чтобы так над собой издеваться. И не понимаю я, чем плохо…
Она не дослушала: встала и ушла в свою старую комнату, а родители этого даже не заметили. С ними всегда так было. Поначалу они были слишком поглощены своей любовью, чтобы разглядеть дочь, а затем – ненавистью, которая не очень-то и отличалась от любви.
В комнате ничего не изменилось: книжный шкаф, в котором сначала жили куклы, а затем – косметика; письменный стол, старый, с порезами на ножками – их она царапала от злости; узкая кровать, на которой ее впервые поцеловали. Как же его звали?.. она помнила лишь блестящие темные глаза да длинные ресницы.
Чип послушно вывел перед глазами поисковую строку: смотри-ка, мама не соврала, как обычно, – «Личность плюс» рекламировали довольные, гладкие люди, чем-то неуловимо смахивающие на пингвинов. Каждый из них, глядя Эн прямо в глаза, доверительным полушепотом рассказывал, как прекрасно живется без детских надуманных комплексов, без обид, тревог, без расстройств и неврозов. С последним она была готова согласиться.
В институте ее платонической любовью был однокурсник. Красивый, яркий, весь – натянутая струна, дрожащая на ветру. Он все пропускал через себя. Помогал старикам и животным, боролся за право на приватность, отказывался от чипизации и никогда не врал себе. Сначала она считала его лжецом и позером. Затем – святым. А под конец влюбленности, когда его глаза сияли ярче виртуальных звезд, – сумасшедшим.
Он не прожил и двадцати лет.
Эн села на стул; ровная спина, сдвинутые колени, руки под грудью. Чип развернул знакомую картину, ее волшебную пещеру, но от этого стало лишь горше. Она отменила виртуализацию и вместо этого открыла альбом.
Удалить его фотографии не поднималась рука. Эн знала, что так будет правильно – зачем без конца тревожить рану? – но у нее не было сил.
Если бы она была другой, остался бы он? Если бы она была не она? Немного выше, определенно стройнее. Возможно, моложе. Или изменять следует не внешность, а самое себя? Ценил бы он ее, будь она увереннее? Не такая болезненно ревнивая, переживающая из-за каждого грубого слова, не такая ранимая. Что, если бы она сама грубила, хамила, опаздывала на свидания?
Голова разболелась, и она прижала глаза пальцами, вдавила их глубже, изгоняя боль. Ресницы оказались мокрыми – снова она плачет, не осознавая этого; слезы выступают как пот: сами по себе, не спрашивая разрешения, просто потому, что так нужно.
За стеной ругались родители; на подушке виднелась тень – будто след от чьей-то головы, и Эн вздрогнула, представив, что сейчас в комнату вернется она пятнадцатилетняя, уже успевшая сцепиться с мамой, накрасится ярко, наденет самую короткую юбку и впервые уйдет с ночёвкой к своему парню. Она нынешняя и сейчас поступает так же – ищет дом не в тех людях.
Эн ушла, и никто не заметил ее ухода.