После процедуры – никаких ассоциаций с медициной, что вы, что вы! – в голове родился туман. Мысли ворочались тяжелые, неповоротливые, скребли череп шершавыми боками, цеплялись друг за дружку, и от этого бесконечного движения слезились глаза и хотелось спать. К выходу ее проводила молчаливая девушка, вся в белом, как и остальные сотрудники. Оставила на пороге и ушла. А она осталась ждать.
Надо бы вызвать. Вызвать – что? Что вызывают? Службы экстренные. Доставку. Значит, надо вызвать дрон. Он прилетит и принесет заказ. Какой? Что она заказывала? Ничего. Но ей нужно домой. Пусть дрон отнесет. Но он маленький. А она большая. Не донесет.
Рядом остановилась машина – старая рухлядь, которой она всегда брезговала, – и в окно выглянул отец.
— Садись.
Она послушно распахнула дверцу, забралась внутрь темного, пропахшего табаком и одеколоном салона и села рядом с отцом. Рухлядь кашлянула и тронулась с места.
С каждой минутой, с каждым километром, оставляемым позади, ей становилось легче. Всплывали напутствия консультанта: не нервничать, избегать стрессов, несколько дней не выходить на люди. Новой личности требовалось время, чтобы примерить неудобный костюм, обжиться в тесном домишке-чипе (почему-то ей казалось, что новая она жить должна не в ней).
Молчание не тяготило – наоборот, мысли успокоились, улеглись кольцами, как огромные змеи. Затихли. Слезы высохли, стянув кожу.
Отец ерзал рядом; пялился вперед, но то и дело тянулся к ней, чтобы тронуть аккуратно – краешек одежды, кончики волос. Она отодвинулась. Он взглянул с опаской.
— Ну, — спросил с надеждой, которую она не смогла разгадать, — как ты?
— Нормально.
Ей и впрямь было нормально. На секунду она задумалась: а какова она, эта норма, но почти тут же отпустила мысль и расслабилась.
— Я это... Не знаю, зачем ты это сделала! — У отца был хороший профиль. Четкий. А вот лицо – некрасивое, обрюзгшее. Когда он кричал, изо рта веером брызг разлетелась слюна, на шее проступали жилы. — Ну чем плоха ты была? Чем? Что тебе не нравилось?
— Слабость, — тут же ответила Эн и сама удивилась ответу. Она-то полагала, что все дело в любви, вернее, в ее неразделенности. — Молчание.
— Ну какая же ты слабая? Ты сильная.
О ветровое стекло разбилось насекомое. Крылья отнесло в правый угол, а тельце осталось посередине. Эн стало смешно: еще неделю назад она бы целый день воображала себя этой мошкой, страдала из-за невозможности вернуть ей жизнь, сравнивала бы свою судьбу с размазанной по стеклу полосой. Глупости.
— А молчание – это что? Мы с матерью тебе никогда рот не затыкали; вот меня батя, помню, за лишнее слово…
— Помолчи, — велела она. Она – прежняя? Она – новая? Неважно, это неважно. Но подумав, Эн добавила вежливо: — Пожалуйста.
— Хорошо, хорошо, — закивал отец, — я ж понимаю, ты же только... Голова, наверное, болит… И все.
Эн взглянула искоса, и он замолчал. Довез ее до дома, высадил и уехал, так больше ничего и не сказав.
Она вошла в лифт, поднялась на 34-й этаж и столкнулась с Милочкой. Та наверняка уже знала, откуда она вернулась и что там делала.
— Детка, деточка! — заголосила соседка. Эн шла к своей двери, а та семенила следом, хваталась лапками за одежду. — Да что же это... Да как ты могла…
У нее сбивалось дыхание, она дышала часто и неглубоко, но продолжала бежать за Эн. Когда же та дошла до квартиры и принялась шарить по карманам, отыскивая карту, Милочка наконец догнала ее.
— Да послушай же меня! — Милочка схватила ее за плечо, дернула назад. — Обернись!
Она повернулась, сняла чужую слабую руку с плеча, разгладила складки на платье и сказала:
— Пошла вон.
Как же давно ей хотелось это сказать! Почему она так долго медлила? Чего опасалась, чего ждала?
Милочка отпрянула, захлопала ресницами – их она красила синей тушью, и комочки краски пятнали щеки, оставляли письмена прошлых жизней, – ахнула. На глазах у нее выступили слезы, и Эн улыбнулась, нисколько ее не жалея.
Весь июнь она просидела дома. Работала удаленно, ела то, что ежедневно притаскивал дрон доставки, сидела на балконе и вязала. Не думала ни о чем. Чувствовала.
Жар на коже от яркого полуденного солнца; невесомый вечерний ветер, скользящий по коже мягче любого шелка; гладкость перил, многажды окрашенных, перекрашенных, закрашенных; соль пота, выступающего на лбу. Каждый день она таяла, чтобы ночью ожить, восстать и замереть изваянием на все том же балконе.
Мыслей не было. Кто-то регулярно звонил, связывался в сети, но Эн не запомнила ни лиц, ни разговоров. Она копалась в себе, рылась, как в куче мусора, отыскивая малейшие следы присутствия себя-новой, а находя, – сравнивала.
Стала бы она так поступать раньше? Нет. Почему? Ее сдерживали негласные правила, заученные наизусть, затверженные памятью, путы, что она наложила сама. Есть ли в них смысл? Для нее – нет. Будет ли ей лучше без них? Да.
И прежние правила отбрасывались прочь. Проделывала она все это спокойно, не допуская себя-прежнюю к завалам прожитого. А уж когда дело дошло до чувств... Ее нынешний чип контролировал не только и не столько мысли, сколько химию. Он анализировал, взвешивал на крохотных весах каждую ситуацию и выделял ей щепотку эмоций.
Оказалось, мир состоит не только из страха, тревоги, беспокойства и бесконечной рефлексии. Он – движение. Постоянное, неустанное движение, где остановка равняется смерти. Стоит лишь на миг замереть, как на тебя обрушиваются чужие ожидания, давят на плечи несбывшиеся надежды, гирями на ногах повисают сожаления о былом. Теперь Эн избавлялась от лишнего.
И ей было спокойно. Ей было хорошо.
Чувствовала ли она любовь? О да, отвечала Эн самой себе, еще как. Та не ушла, не исчезла в мгновение ока, как она раньше надеялась. Таилась где-то внутри, прикидывалась безделицей, но уже не пыталась взять верх над разумом.
Эн принимала ее как данность: есть небо, есть дождь и есть любовь. Как же ей не быть, если она почти основа мира? И без разницы, кого еще Эн полюбит, ведь инструмент останется прежним.
Раньше от таких мыслей на нее находила хандра, она плакала, плакала и плакала, пока не засыпала обессилевшая, обескровленная; ныне же, обдумав все, она шла заниматься делами, или шла на прогулку, или просто шла. Ей нравилось двигаться; от легкости своего шага у нее кружилась голова и радость рождалась где-то в глубине живота, чуть ниже желудка и выше пупка.
В августе, хорошенько все взвесив, Эн отправилась к нему. Теперь-то она понимала, что в их истории ей всегда недоставало финала – точки, которая уж точно примирила бы ее с расставанием.
Она надела новое платье, с удовольствием оглядела себя в зеркало и вышла на улицу. Прошла два квартала, миновала шлагбаум, вошла в блок, поднялась на лифте и наконец постучала в дверь. Вот так, без предупреждения, без звонка, без колебаний. Ей нужно – она сделала.
Он открыл не сразу: она слышала шум за дверью. Взъерошенный, в наспех застёгнутой рубахе, он выглядел иначе. Он выглядел прежним.
— О!.. не ждал.
— Я не надолго. — У нее не участился пульс. Эн провела ладонью по бедру: и руки сухие.
— Зайдешь? — Он оглянулся, закрыл что-то – или кого-то – спиной. Посмотрел на нее пристально.
Она всегда любила его глаза – темные, яркие, как вишни.
— Нет. Я пришла сказать тебе спасибо.
— За что?
— За… — Как описать все то, что она пережила? Как вместить в слова – чувства? Если бы она могла – тогда – выразить в словах свою любовь, описать ее, дать ему отведать ее горечи, расстались бы они? Но и сейчас у нее не было слов. — Просто спасибо.
Она обернулась и пошла назад к лифту, а он остался стоять в двери, взъерошенный, растерянный и чужой. Кто-то расспрашивал его приглушенным голосом, он отвечал тихо, а Эн уходила.