Тот оранжевый лист в кармане куртки казался последним кусочком чего-то теплого и настоящего. Но школа встретила меня не просто чужими стенами — она встретила меня взглядами. Они цеплялись, как репейники, с самого порога. Лживые шёпотки, едва различимые в общем гуле, но оттого ещё противнее: «Смотри, это она…», «…у Егора теперь живёт…», «…мать её к Денису переехала…», «…значит, так, срочно?..» Последняя фраза, брошенная кем-то из старшеклассниц, заставила меня вонзить ногти в ладони. Боль была кстати. Она помогала не плакать.
Чужая. Чужая вещь на чужой полке, — стучало в висках. Я шла, глядя прямо перед собой, подбородок слегка приподнят. Броня из гордости и злости. Моя же школьная форма, ещё неделю назад такая привычная, теперь казалась костюмом для чужой роли. В ушах ещё звучал Егоров смех у подъезда, его тихое «Красивый…». Но здесь, в этих стенах, это казалось сном. Сон кончился, стоило мне остаться одной в толпе на перемене.
— Ну что, Лерочка, как тебе новая резиденция? — раздался рядом сладковато-ядовитый голос. Катя Архипова. «Королева» своего класса, с идеальным маникюром и взглядом, который резал, как лезвие. Она преградила мне путь, окружённая парой верных «фрейлин».
Внутри всё сжалось в холодный комок.
— Нормально, — буркнула я, пытаясь обойти.
Архипова ловко шагнула в сторону, снова блокируя дорогу.
— Нормально? — фальшиво удивилась она, широко раскрыв глаза. — Слышала, у Дениса обстановка… специфическая. Что-то среднее между бомжатником и музеем совдепии. Особенно эти легендарные обои в гостиной?
Её подружки тихонько захихикали. Я стиснула зубы. Не реагировать. Не дай им этого удовольствия.
— Пропусти, пожалуйста, — сказала я сквозь зубы, снова пытаясь пройти.
— Ой, прости, не заметила! — Архипова сделала преувеличенно виноватое лицо. — Просто интересно, как там уживаешься с Егором? Удобно, да? Один дом. Можно и уроки вместе делать, и… другие услуги оказывать. Братская помощь, так сказать.
Последние слова она произнесла с грязноватым ударением. Смешки подруг стали громче, наглее.
Жар стыда и ярости ударил мне в лицо. Казалось, сейчас лопнут сосуды в глазах. Я хотела кричать, схватить ее за волосы, сказать, что я не живу с Егором, не сплю с ним, но слова застряли в горле не давая дышать.
— Ты что себе позволяешь? — голос дрогнул, предательски выдавая всю боль и унижение.
— А что? — Катя наклонилась ближе, её дыхание пахло жвачкой. — Правда глаза колет?
Я замерла. Мир сузился до её злобного лица и смеющихся ртов подруг. Воздуха не хватало. Готова была броситься, царапаться, кричать — но ноги словно вросли в пол. Бессилие. Горькое, унизительное. Слёзы предательски защекотали переносицу.
И вдруг — он.
Егор подошёл так тихо, что его заметили не сразу. Он встал чуть в стороне, не между мной и Катей, но его присутствие ощутилось сразу — плотное, тяжёлое. Он не смотрел на меня. Его взгляд, холодный и абсолютно спокойный, был прикован к Архиповой.
Шутки подруг оборвались на полуслове.
— Архипова, — произнёс Егор.
Голос был тихим, ровным, без тени эмоций. Но в этой тишине он прозвучал громче крика.
Катя обернулась. На её лице мелькнуло сначала удивление, потом привычная надменность.
— О, Егор! Что? Защитить свою новую… соседку собрался? — попыталась она парировать, но в голосе уже слышалась фальшь.
Егор не улыбнулся. Он сделал один небольшой шаг вперёд.
— Ты вечно выдумываешь слухи, а потом сама же в них и веришь. Поэтому, мне не интересны твои фантазии, Катя, — сказал он так же тихо, но каждое слово падало, как камень. — Но вот что интересно…
Он наклонился к ней ближе, почти шёпотом, но так, что слышали все вокруг:
— Тронь её снова — словом, взглядом, любым своим… творчеством… — лёгкая пауза, — …и узнает вся школа, что ты праздновала свой ДР в Сочи не с подружками, как всем рассказывала, а с тем самым Сергеем Петровичем. Папиным начальником. В очень тесной компании. Фото, кстати, весьма… откровенные. Лежат у меня. Надёжно.
Тишина. Густая, звенящая.
Лицо Кати стало мелово-белым. Надменность испарилась, остался только животный страх.
— Ты… ты не смеешь… — прошептала она, голос сорвался.
— Выбор за тобой, Катя, — Егор выпрямился. В его глазах не было злорадства, только холодная уверенность. — Оставь Леру в покое. Навсегда. Или…
Он не договорил. Лишь слегка приподнял бровь.