Егор не ответил. Он медленно, с какой-то хищной, смертельно опасной грацией пантеры, пошел через класс. Люди инстинктивно расступались, ощущая волну немой, леденящей опасности, исходившую от него. Он остановился в полуметре от Максима. Тишина воцарилась мгновенно, гулкая и давящая, как перед ударом грома. Даже Катя замерла, ее пальцы вцепились в рукав Максима, ногти впиваясь в ткань.
—Это твоих рук дело? – спросил Егор. Слишком тихо. Каждое слово падало, как гиря, в эту звенящую тишину.
Максим попытался ухмыльнуться, но получился нервный, жалкий оскал.
— А что такое? Книжка упала? Бывает… Или твоя королева не умеет с вещами обращаться? – он кивнул в мою сторону, пытаясь вернуть себе инициативу язвительным тоном, но голос предательски дрогнул и сел. Он почувствовал то же, что и все вокруг – эту ледяную, сфокусированную, нечеловеческую ярость. Она была осязаемой.
Егор молча протянул ему учебник, открытый на смятых страницах с надписью.
— И надпись? И парта? – Голос был ровным, но каждый слог резал воздух.
— Не знаю, о чем ты! – Максим отмахнулся, но отступил еще на шаг, спиной прижавшись к холодной стене. Может, сама испортила, чтобы ты пожалел? Девчонки любят такие спектакли… Особенно фейковые…» – его голос сорвался на последнем слове.
Он не успел договорить. Егор сделал один стремительный, почти незаметный шаг вперед. Он не поднял руку, не толкнул. Он просто встал так близко, что Максим инстинктивно вжался в стену, его бравада испарилась в одно мгновение, сменившись животным страхом. Весь класс замер, затаив дыхание. Я видела, как побелели костяшки на сжатых кулаках Егора, как напряглись мышцы плеч под тонкой тканью рубашки.
— Слушай сюда, выродок человечества, – прошипел Егор, его лицо было в сантиметрах от Максимова. Голос, низкий, вибрирующий от сдерживаемой, чудовищной силы, резал слух, как ржавая пила по металлу. – Тронешь мою Леру еще раз. Словом. Взглядом. Ее вещи. Понюхаешь ее рюкзак слишком громко. Пожалеешь. Так, что твоя тупая башка этого не забудет. Понял? Или тебе разжевать и в рот положить? – Последняя фраза прозвучала с леденящим спокойствием, от которого кровь стыла в жилах.
В его глазах, таких близких к Максимовым, горело нечто древнее, первобытное, опасное. Не истерика, не показуха. Холодная, расчетливая, абсолютная готовность к разрушению. То, что говорило без слов: этот парень знает, где болит, знает, как бить, и не остановится. Максим побледнел, как мел, его глаза округлились от чистого, неприкрытого страха. Он кивнул, коротко, судорожно, не в силах вымолвить ни слова. Слюна заблестела у него в уголке рта.
— А твоей подружке-королеве сплетниц, – добавил Егор, не повышая тона, но поворачивая голову так, чтобы его слова, как отточенные кинжалы, попали точно в Катю, стоявшую бледную, растерянную и вдруг очень маленькую, – передай. Следующий ее фокус – последний в этой школе. Я сделаю так, что ее настоящая корона треснет по всем швам. И никто не соберет осколки. У меня длинные руки и очень, очень хорошая память. А Денис, поддержит.
Его взгляд, полный ледяного, бездонного презрения, скользнул по ее идеальному, теперь искаженному страхом лицу.
— Понятен намек, Архипова?
Катя не ответила. Она лишь сглотнула, ее глаза метнулись в сторону, избегая встречи с Егорем. В них читался не только страх, но и жгучее, всепоглощающее унижение. Ее публично, на глазах у всей «паствы», поставили на место. Снова. И не просто поставили – уничтожили ее иллюзию власти над ним.
Егор отступил на шаг. Воздух с шумом ворвался в легкие замерших зрителей, будто после долгого ныряния. Он повернулся, его взгляд на мгновение, короткое, как удар тока, встретился с моим. В глубине глаз, где еще тлели угли ярости, я увидела что-то другое. Что-то… прикрывающее эту бурю. Щит. Или просто предельную усталость. Он подошел, протянул мне учебник. Его рука была внешне расслаблена, но я чувствовала напряжение, исходящее от него, как жар от раскаленного металла.
— Иди на следующий урок. Не опаздывай, – сказал он просто, но в его голосе уже не было той леденящей ярости. Была глубокая усталость. И какая-то тяжесть, словно он только что поднял неподъемный груз всей своей ярости и боли. И еще… отголосок чего-то, что заставило мое сердце екнуло странно, тревожно. Была ли в этом взгляде защита? Признание? Или просто долг по договору?
Я взяла книгу, не в силах вымолвить ни слова. Что я чувствовала? Винегрет из эмоций, взбитый в пену адреналина, страха и… чего-то еще.
Он заступился за меня. Мощно, безоговорочно, сокрушительно. Он снес их браваду одним взглядом, одной фразой.