Мир взорвался внезапно, как граната, брошенная в тишину.
—СОКОЛОВ! АУ, СЫНОК! ВЫЛЕЗАЙ, ТВАРЬ БЕССЕРДЕЧНАЯ! ДЕНЕГ ДАВАЙ!
Голос хриплый, сорванный, пропитанный безумием, водкой и ненавистью, разрезал утреннюю идиллию на клочья. Я вздрогнула так, что книга едва не выпала из рук. Обернулась – и кровь застыла в жилах.
К парадному входу, шатаясь как маятник перед остановкой, шел отец Егора. Денис же его закодировал. Какое умудрился снова развязать за столь короткое время?
Он был высокий, как Егор, но словно сломанный, сгорбленный под невидимым грузом. Одежда мятая, грязная. Лицо – багровое полотно, испещренное лопнувшими сосудиками, с мутными, воспаленными глазами, в которых не было ничего человеческого. В одной руке он сжимал пустую бутылку из-под дешевого пива, размахивая ею, как дубиной, готовой обрушиться на любого, кто окажется рядом. Я видела его только один раз в тот злополучный день, когда он пробил голову Егора. Я неосознанно написала брату “Отец Егора в школе. Пьяный”.
—ЕГОР! НЕ ПРЯЧЬСЯ, СУЧКА! СЛЫШИШЬ? ПАПАШКУ КОЛЛЕКТОРЫ РЕЗАТЬ СОБИРАЮТСЯ! ТЫ ЧТО, ОТЦА СПИСАТЬ ХОЧЕШЬ?!– его вопли, грубые и нечленораздельные, бились о стены школы, заставляя стекла дрожать. Школьники, мирно болтавшие на крыльце и во дворе, замерли, как окаменевшие кролики перед удавом. Из окон кабинетов высовывались испуганные лица учителей и учеников. Наступила мертвая, давящая тишина, нарушаемая только его пьяным ревом и шарканьем подошв по асфальту.
Сердце мое упало куда-то в бездонную пропасть под ногами. Холодный липкий пот мгновенно выступил по спине, ладоням. Нет. Нет, нет, нет! Только не здесь. Не сейчас. Не на глазах у всех… у Кати… у Максима… у меня. Мысли метались, как загнанные звери. Я искала глазами Егора, не зная, чего больше хочу – чтобы он появился и остановил этот кошмар, или чтобы его здесь не было.
Он появился. Выскочил из дверей, как будто его вытолкнула невидимая сила. Увидел отца – и побледнел. Не просто побледнел – лицо его стало мертвенно-белым, как мел, на котором пишут приговоры. Весь его обычно такой уверенный, слегка надменный, отточенный до блеска образ – каркас, которым он так тщательно окружал себя – треснул и рассыпался в прах. В его глазах, широко раскрытых от ужаса, мелькнуло что-то дикое, животное, а затем – всепоглощающий, жгучий, унизительный стыд. Он бросился вперед, пытаясь схватить отца за руку, оттащить, спрятать от взглядов. К нему подскочил Дима и тоже попытался угомонить этого алкаша.
— Пап! Ты что делаешь?! Иди отсюда! Сейчас же!– голос Егора дрожал, срывался на фальцет, был полной противоположностью его обычной бархатной, спокойной уверенности. В нем слышалась паника, мольба, отчаяние.
— А-а-а, сыночек родненький!– отец дико захохотал, ткнув грязным пальцем прямо в лицо Егора. Капли слюны брызнули на его идеально чистую рубашку. —Красавчик! Умничка! Школу кончаешь! Будущее светлое! А папашке помереть дашь?! ДОЛГИ, СУКА! ОЧЕРЕДНОЙ ДОЛГ! КОЛЛЕКТОРЫ НОЖИ ТОЧАТ! ГДЕ ДЕНЬГИ?! ГДЕ МОИ ДЕНЬГИ, ПАДЛА?!
Каждый его вопль, каждое похабное слово были ударом хлыста по обнаженной душе Егора. Я видела, как он буквально съеживается, как напрягаются до предела мускулы на его скулах, как он стискивает зубы, чтобы не закричать в ответ или не разрыдаться. Он снова попытался увести отца, обхватив его за локоть, стараясь развернуть к выходу со двора. Но тот, с пьяной силой, вырвался, размахнулся бутылкой. Егор инстинктивно отпрыгнул, и пустая стекляшка со звоном разбилась о асфальт в сантиметрах от его ног.
— Пап, пожалуйста… умоляю… не здесь… – его шепот был почти неслышным, проглатываемым комом в горле, но для меня он прозвучал громче любого крика. В нем была такая беспомощность, такая детская, унизительная боль, что у меня самой перехватило дыхание. Слезы подступили к глазам. Я стояла, вжавшись в шершавую кирпичную стену, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этого публичного растерзания. Чувствовала, как горят щеки от стыда за него, хотя вины моей тут не было.
И тут мой взгляд, словно по какому-то злому наитию, нашел их. Катя и Максим. Они стояли чуть поодаль, у статуи основателя колледжа. Максим наблюдал с холодным, отстраненным любопытством, как за спектаклем абсурда. Его тонкие губы были слегка поджаты, в глазах – аналитический блеск. А Катя… О, Боже. На ее безупречно накрашенном лице расцветала сладострастная, торжествующая улыбка. Глаза, обычно такие томные, теперь блестели ликующим, неподдельным, злобным злорадством. Она ловила каждый момент унижения Егора, каждое его содрогание, каждую каплю стыда, как гурман смакует изысканное блюдо. Ее взгляд скользнул на меня – и в нем читалось яснее слов. Я почувствовала прилив тошноты. Не от перегара, разносившегося по двору, а от этого ледяного, ядовитого удовольствия в ее глазах. Ее шепот, адресованный Максиму, долетел до меня сквозь гул в ушах: