— Ну что, Макс, а ты говорил – папаша у него директор? Похоже, карточный долг не отдал…
Егору, наконец, удалось обхватить отца сзади, почти поднять его, несмотря на сопротивление, и потащить прочь, к калитке, ведущей на соседнюю улицу. Дима помогал. Тот ругался матом, плевался, выкрикивал какие-то невнятные угрозы и цифры долгов, но силы, казалось, его покидали. Они скрылись за углом здания, оставив после себя гробовую тишину, пропитанную стыдом, отвращением и немым вопросом. Шепотки студентов, робко возобновившиеся, казались теперь оглушительными, каждое слово – уколом. Я видела, как переглядываются, как качают головами, как кто-то ухмыляется. Весь мир сузился до этого двора, до ощущения жгучего позора за него, до картины его мертвенно-бледного лица, запечатлевшегося на сетчатке глаз.
Я стояла, опираясь о холодный, неровный кирпич, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу комок. Дышать было трудно. Перед глазами все еще стояло Егора лицо – не маска красавца и уверенно в себе парня, а лицо мальчишки, искаженное невыносимым страданием, яростью и беспомощностью. Я видела его боль. Настоящую, неприкрытую, безо всяких масок и защитных колкостей. Это было в тысячу раз страшнее, чем его привычная насмешливость или даже гнев. Это была обнаженная душа, выставленная на всеобщее осмеяние. И это ранило меня сильнее, чем я могла ожидать.
Сердце колотилось, как бешеное, когда я сорвалась с места оттолкнувшись от стены. Шершавый кирпич остался у меня на ладони, крошечная царапина. Я не думала, не планировала – ноги понесли сами, обгоняя страх, обгоняя стыд, который все еще жёг щеки. Мимо окаменевших одноклассников, мимо испуганных лиц в окнах, мимо Кати, чей взгляд я почувствовала на спине – липкий и злорадный. Я бежала туда, за угол, куда Егор и Дима увели его отца, навстречу хаосу и его боли.
Я бросилась за ними, за территорию школу. За углом здания картина была не лучше. Отец Егора, Соколов-старший, буйствовал, упираясь, как бык. Его вопли о долгах и коллекторах, перемежаемые матом, разрывали тишину узкой улочки. Егор, бледный как смерть, весь дрожа, пытался удержать его сзади, обхватив руками. Его обычно безупречная рубашка была помята, на вороте – пятно слюны. Дима, коренастый и решительный, вцепился в руку мужчины, пытаясь не дать ему размахивать. На асфальте рядом валялись осколки бутылки.
– Пап, замолчи! – голос Егора был хриплым от напряжения, почти беззвучным. – Все услышали! Все! Хватит!
– Отпусти, гаденыш! Деньги давай! Или я тебя тут же… – отец рванулся, и Егор едва удержал его, пошатнувшись. В глазах Егора было что-то дикое, на грани срыва. Унижение и ярость боролись в нем, и я видела, как он проигрывает.
Я остановилась в паре метров, не зная, что делать, чем помочь. Просто стояла, задыхаясь, чувствуя, как слезы снова подступают. Дима бросил на меня быстрый взгляд – в нем читалось и облегчение, и вопрос "Что ты здесь делаешь?".
И тут, как по сценарию спасительного кино, на дорогу резко свернул знакомый BMW Дениса. Он даже не заглушил мотор, выпрыгнув из кабины. За ним из другого автомобиля, скромной "Газели", вышли двое крепких парней в… белых халатах? Над халатами – серьезные, непроницаемые лица.
Денис одним взглядом охватил ситуацию. Его лицо, обычно добродушно-ироничное, стало каменным.
– Хватит цирка, – его голос, низкий и властный, перекрыл пьяный бред. Он шагнул к Соколову-старшему. – Здравствуйте, Виктор Петрович. Опять за свое?
Отец Егора заорал что-то невнятное в ответ, попытался вырваться. Но Денис был быстр и точен. Он кивнул парням в халатах. Действовали они профессионально, без лишней жестокости, но и без церемоний. Быстро, почти молча, скрутили буйного алкоголика, обездвижили. Его вопли сменились хриплым бормотанием. На Егору было страшно смотреть. Он стоял, опустив руки, сгорбившись, глядя на отца, которого грубо, но эффективно упаковывали в "Газель". В его глазах не было облегчения. Только глубокая, всепоглощающая усталость и стыд. Он не смотрел ни на меня, ни на Димку. Смотрел в асфальт.