Марина Станиславовна не выдержала:
– Это просто неприлично! Нарушение норм морали и приличия! Что скажут родители других учеников?! Какой пример?! Мы же учебное заведение, а не… – Она запнулась, не найдя достаточно уничижительного сравнения.
– Марина Станиславовна, – директор слегка прикрикнул, охлаждая ее пыл. Он снова обратился к нам, и его голос стал жестче: – Суть проста. Требую вести себя максимально сдержанно. Соблюдать дистанцию. Не давать ни малейшего повода для пересудов. Никаких публичных проявлений чувств. Никаких сцен. В стенах школы вы – прежде всего ученики. И точка. – Он сделал многозначительную паузу, глядя нам прямо в глаза. – Если подобное повторится, будем вынуждены вызвать ваших законных представителей. Для серьезной беседы. Всё ясно?
Мы кивнули. Егор – с лицом, высеченным из камня, только легкая дрожь в скуле выдавала бурю внутри. Я чувствовала, как жар стыда и унижения заливает лицо, уши горят, а в груди клокочет бессильный гнев. «Законные представители». Для меня – Денис, который и так разрывается на части, пытаясь нас защитить. Для Егора… Кого? Пьяного отца в закрытой клинике? Это был удар не ниже пояса – это был удар в самое сердце, в самое больное место его и без того израненного достоинства.
– Свободны, – отрезал директор, снова уткнувшись в бумаги, демонстративно вычеркивая нас из своего пространства.
Мы вышли в пустой, холодный коридор. Егор швырнул портфель на кафельный пол с такой силой, что молния лопнула, и учебники вывалились наружу. Он прислонился лбом к ледяной плитке стены, его плечи напряглись.
– Бл*дь, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, и это было не ругательство, а крик загнанного зверя. – Бл*дь! Как будто мало всего этого дерьма! Еще и это! Как щенков! – Он ударил кулаком по стене, но беззвучно, сдерживая ярость, чтобы не услышали в кабинете.
Я прижалась к его спине, обняла за талию, вопреки только что озвученному запрету. Здесь никого не было. Только мы и наши тени на стене.
– Зато не вызовут, – прошептала я, прижимаясь щекой к его лопатке, чувствуя, как бьется его сердце – часто, гулко, как набат. – Пока. Держись, Егор. Нам просто… нужно быть осторожнее. Незаметнее. Переждать этот шторм. – Слова звучали слабо, но другого выхода не было.
«Переждать» оказалось задачей нечеловеческой сложности. Пока мы пытались выжить в школьном аду, Денис вел настоящие войны на двух других фронтах, где ставкой была наша будущая жизнь.
Процесс оформления опеки над недееспособным отцом для несовершеннолетнего сына превратился в кошмарный юридический квест. Каждый шаг требовал горы бумаг и преодоления бюрократических стен. Нужны были не просто справки из клиники – нужны были правильные справки, где врачи, напуганные возможной ответственностью за побег пациента, писали осторожно, обтекаемо, избегая резких формулировок. Характеристика на Егора из школы – директор выдал ее, сухую, но формально положительную, видимо, движимый остатками совести или страхом перед возможным скандалом. Оценка квартиры – ветхой, запущенной, с долгами за коммуналку, которая была одновременно единственным активом и источником новых проблем. Тонны бумаг из опеки – бесконечные анкеты, заявления, запросы. Денис пропадал у юриста, которого нашел через старых армейских друзей, платя ему из своих сбережений. Мы с Егором стали его курьерами и помощниками: бегали по инстанциям, собирали справки, стояли в очередях в опеке, где чиновницы смотрели на Егора с плохо скрываемым любопытством и жалостью, от чего ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, сканировали документы, заполняли бланки под диктовку юриста по вечерам. Эти вечера часто проходили за кухонным столом в Денисовой квартире. Стол был завален бумагами, пахло чаем и усталостью. Егор монотонно читал вслух сложные юридические формулировки, от которых мозг вставал дыбом, я пыталась их записывать или искать расшифровку в интернете на его старом ноутбуке. Это было муторно, нервозно, выматывало душу. Но в этой каше бумаг и законов было и странное чувство – мы делали что-то конкретное. Мы не просто ждали удара – мы строили баррикаду. Боролись за право Егора не быть заложником отцовского безумия.