Параллельно катился маховик суда по лишению родительских прав нашей матери и оформлению опекунства Дениса надо мной. Здесь было меньше бюрократии и больше откровенной грязи. Мать, действуя через нанятого адвоката откуда у нее деньги – загадка, сыпала обвинениями в адрес Дениса: «украл несовершеннолетнюю сестру», «зомбирует против родной матери», «не обеспечивает должным образом», «содержит в антисанитарных условиях», откуда у неё эта ложная информация, загадка просто. Она требовала алименты за прошлые годы, словно он ей не высылал денег, под дурочку косит, и огромную компенсацию морального вреда. Денис, стиснув зубы, собирал доказательства: мои письменные показания, нотариально заверенные свидетельства соседей с прежней квартиры о ее образе жизни, что мужчины в жизни матери всегда были на первом месте, выписки из банка о том, что именно он все эти годы оплачивал мою учебу, кружки, лечение зубов, одежду, телефон, высылал маме денег на моё содержание. Мне пришлось писать душераздирающе подробное заявление в суд, вспоминая каждый эпизод холодности, равнодушия, ее требований денег. Каждое слово давалось с трудом, ком стоял в горле, а глаза предательски застилало влагой. Потом была встреча с представителем органов опеки – пожилой, усталой женщиной с острым взглядом, перед которой мне пришлось снова и снова объяснять, почему я хочу жить с братом, а не с «родной мамой». Это было унизительно и тяжело. Егор был рядом на этих встречах, кроме самого суда, куда несовершеннолетних не пустили. Он не говорил лишнего, просто сидел рядом, крепко держал мою руку в своей, теплой и шершавой от работы. Его молчаливое присутствие, его понимающий, полный поддержки взгляд были моей единственной опорой в эти минуты. Мы стали не просто парой – мы стали командой, соратниками в этой грязной, изматывающей борьбе за право просто жить нормально, без страха и унижений.
И пока юристы скрещивали бумажные копья в судах, Егор работал. После школы он не шел в пустую, холодную квартиру отца, которая была теперь предметом тяжб и напоминала о позоре. Он шел в мастерскую к Денису. Денис поставил его на самую черновую работу: подметать пол, заваленный металлической стружкой и грязью, разбирать горы старых, проржавевших запчастей, подносить тяжелые инструменты, отмывать въевшееся машинное масло с деталей в едком растворителе. Платил честно, по ставке подсобного рабочего. Эти деньги – кровные, пропахшие бензином и потом – Егор тут же откладывал в толстый конверт с надписью «Долг за отца». Работа была адски тяжелой физически. Руки покрылись ссадинами и загрубели, спина ныла к концу дня, запах бензина, масла и солярки въедался в кожу и волосы так, что не выводился даже после горячего душа. Но я видела, как эта работа меняла Егора. Здесь, среди грохота пневмогайковертов, шипения сварочного аппарата, запаха горячего металла и солярки, он мог не думать. Он мог просто делать. Быть полезным. Видеть немедленный, осязаемый результат своего труда – чистый, вымытый пол; аккуратно разложенные по ящикам гаечные ключи; деталь, блестящую, как новая, после часов скрежета щеткой по металлу. Денис не сюсюкал с ним, не делал скидок на возраст или обстоятельства, но и не унижал. Давал четкие, понятные задания, иногда, между делом, объяснял устройство какого-нибудь узла автомобиля.
– Смотри, Егор, это тормозной суппорт…
И в этой суровой, мужской, рабочей атмосфере, в этом мире железа, точных движений и понятных задач, Егор понемногу выпрямлялся. Физическая усталость заглушала душевную боль, давала ложное, но необходимое ощущение контроля. После работы мы часто оставались в мастерской. Денис заказывал еду – уже не только пиццу, но и горячие первые блюда, мясо, салаты. Мы ели прямо на верстаке, покрытом старой газетой, обсуждали дела или избегали их, иногда просто сидели в усталом, но спокойном молчании, слушая, как за окном шумит город. Мастерская перестала быть просто местом работы Дениса. Она стала нашим убежищем, крепостью, местом силы, где мы могли перевести дух, где пахло не сплетнями, а машинным маслом и правдой.
Школьный запрет на любые проявления чувств не убил их – он лишь загнал внутрь, сделав еще острее и ценнее. Мы научились красить мгновения, выхватывать их у враждебного мира.
Быстрые, жаркие поцелуи в пустой аудитории на перемене, когда удавалось забежать первыми – секундная вспышка тепла среди ледяного безразличия школы.