– Соколов, ко мне. Серьезный разговор.
Егор насторожился, как олень, уловивший шорох в лесу. Он вытер потные руки об ветошь, скомканную в кулаке. Я присела на ящик с новыми покрышками, наблюдая, предчувствуя важность момента. Денис достал из бардачка машины не папку, а две. Плотные, картонные. Синюю и красную. Лицо его было непроницаемо, как гранитная плита.
– Это, – он протянул Егору синюю папку, – твое законное наследство, парень. От кредиторов отца. Все долги. Расписано до последней копейки. Суммы, даты займов, проценты. Кабальные, ростовщические. Читай. Вникай.
Егор взял папку, как берут раскаленный слиток металла – осторожно, кончиками пальцев. Его пальцы побелели на корешке от напряжения. Он медленно открыл ее, стал листать плотные листы. Шуршание бумаги казалось громким в тишине гаража. С каждым перевернутым листом его лицо становилось все мрачнее, тяжелее. Я видела, как заостряются скулы, как сжимаются челюсти, как темнеют глаза, погружаясь в бездну цифр. Цифры там были чудовищные. Не просто большие – неподъемные. Сумма основного долга обрастала процентами, штрафами за просрочку, пенями, как рак метастазами. Она росла в геометрической прогрессии, превращаясь в финансового монстра, готового поглотить и квартиру, и все будущие заработки.
– Это… это невозможно, – прошептал он наконец, поднимая на Дениса взгляд, полный отчаяния и леденящего ужаса. Голос сорвался. – Я… я столько не заработаю никогда. Даже если пахать 25 часов в сутки. Они… они квартиру заберут? После того, как… – Он не договорил, но мы все поняли: после того, как он возьмет на себя опеку над отцом. Квартира – единственное, что у него осталось. Его якорь, его крепость.
Денис молчал несколько томительных секунд. Он смотрел на Егора, взвешивая что-то. Потом, не меняя выражения лица, протянул вторую папку. Красную.
– А теперь открой эту. И сравни.
Егор взял красную папку с еще большей опаской, будто боялся, что она взорвется. Открыл. Пролистал первые страницы. Его брови поползли вверх, образуя глубокую складку недоумения на лбу. Он перелистнул еще несколько листов, тыкая пальцем в цифры, сравнивая их с теми, что были в синей папке. Недоумение сменилось осторожным, почти невероятным проблеском надежды.
– Но… это… – он снова ткнул пальцем. – Та же сумма. Основной долг. Точь-в-точь. Но… где проценты? Где штрафы? Пени? Здесь их… нет? – Он поднял глаза на Дениса, ища подтверждения безумной догадке.
– Списаны, – коротко, как выстрел, сказал Денис. Его лицо оставалось серьезным, но в уголках глаз заплясали едва заметные морщинки – намек на что-то, что могло быть улыбкой. – Глава… ну, той конторы, что теперь владеет этим долгом. Узнал ситуацию. Про твоего отца. Его состояние. Про тебя. Твой возраст, твою каторжную работу. Решил проявить… человечность. Говорит, процент – ему не нужен. Мозги людям пудрить – тоже. Вернуть нужно только тело долга. Чистый основной долг. Без накруток. Без штрафов. Без этой ерундовой лапши.
Егор замер. Он смотрел то на красную папку, то на Дениса, то снова на папку, как будто не веря глазам. Потом его руки начали дрожать все сильнее, так что листы затрепетали. Он быстро, почти лихорадочно, пролистал документы в красной папке еще раз, его глаза бегали по строкам, выискивая подвох, сравнивая суммы, даты. Надежда, яркая и жгучая, разливалась по его лицу, смывая пепел отчаяния.
– Я… – голос его сорвался на хрип. Он сглотнул комок в горле, заставил себя говорить. – Денис… я… я почти столько уже собрал. За эти месяцы. Пахал как проклятый, откладывал каждую копейку… – Он снова посмотрел в папку, перевел взгляд на Дениса, и в его глазах было столько невероятного облегчения, такой щемящей, безмерной благодарности, что у меня самой перехватило дыхание, а в глазах выступили слезы. – Я могу… я смогу отдать? Скоро? Совсем скоро? Без этих… без этих дурацких процентов? Это правда?
Денис наконец улыбнулся. Широко, по-настоящему, так, что заблестели зубы. Он шагнул к Егору и хлопнул его по плечу так, что тот чуть не пошатнулся, но не отшатнулся.