Он начал учился готовить. Для меня. Это было одновременно трогательно до слез и ужасно смешно. Наша крошечная кухня становилась полем битвы. Первые попытки заканчивались комом резиновой яичницы, подгоревшими «сырниками», больше похожими на угольки, или супом с явно лишними ингредиентами. Воздух наполнялся дымом, запахом гари и его тихим, сдавленным матом. Я стояла в дверях, смеясь до колик, а потом подходила, брала лопатку или ложку из его нервно сжатых пальцев.
– Дай-ка сюда, о великий и ужасный повелитель кулинарного хаоса, – говорила я, подталкивая его локтем к раковине. – Отдыхай, герой. Смотри и учись у мастера.
И мы стояли плечом к плечу у плиты, я показывала, как правильно взбивать яйца вилкой, чтобы пена была пышной, или когда нужно перевернуть блин, чтобы он был румяным, а не черным. Его рука иногда невзначай ложилась на мою талию, когда он тянулся за солью, его дыхание, теплое и неровное, щекотало шею, когда он наклонялся посмотреть в кастрюлю или попробовать соус. В такие моменты стена Дениса, тень Волков, все страхи – отступали, растворялись в тепле плиты, в смехе, в нашем соприкосновении. Это был не просто ужин. Это был ритуал созидания нашего маленького мира. Мира, где есть место подгоревшим блинам и счастью.
* * *
Однажды утром, глядя на свое отражение в замерзшем, узорчатом стекле автобуса по дороге в школу, я поймала себя на мысли: длинные волосы – это последняя ниточка, связывающая меня с той Лерой. С беззащитной, запуганной девочкой, которой плевали в душу, на которую показывали пальцем, которую считали мусором. Они были тяжелыми, как панцирь прошлого, и одновременно – уязвимостью, за которую так легко ухватиться врагу. Как Катя ухватилась тогда, в туалете… Память об этом прикосновении, грубом и унизительном, заставило меня содрогнуться. Нет. Хватит.
– Хочу их отрезать, – сказала я Егору резко, когда мы выходили на нашей остановке в морозный полдень. Снег хрустел под ботинками. – Совсем коротко. Под подбородок. - Я показала рукой примерную длину.
Он остановился, удивленно посмотрел на меня, потом на мои волосы, собранные в небрежный, тяжелый хвост, свисавший почти до пояса.
– Серьезно? – спросил он, и в его глазах не было осуждения, только искренний интерес.
– Абсолютно, – кивнула я, чувствуя внезапную, почти яростную решимость. – Надоели. Хочу перемен. Хочу… легкости. Хочу видеть лицо, а не занавес.
Он медленно улыбнулся, и эта улыбка была как луч солнца в серый день. Его взгляд стал теплым, одобряющим, полным веры.
– Тебе пойдет. Все пойдет. Ты… ты будешь невероятной. Ты красивая любая.
После школы мы нашли маленькую парикмахерскую в арке у метро, с вывеской «Стиль» и пыльной витриной. Мастер, женщина лет пятидесяти с ярко-рыжими волосами и сигаретой в уголке рта, оценивающе посмотрела на мою гриву.
– Решилась, девочка? – спросила она хрипло. – Тут не нарастить потом, если что.
– Решилась, – сказала я твердо, садясь в кресло перед огромным зеркалом. В отражении было лицо все той же Леры, но с новым огоньком в глазах.
Ножницы заскрипели, холодно щелкнули у виска. Прядь за прядью, темные и тяжелые, падали на белый линолеум пола, освобождая шею, виски, лицо. Я смотрела в зеркало и видела, как меняется отражение. Черты проступали четче, скулы стали выразительнее, взгляд – прямее, смелее, будто высвобождался из-под завесы. Я словно сбрасывала старую, изношенную кожу страха. Когда мастер закончила, вдохнула, отступила и щелкнула феном, я увидела в зеркале другую себя. Незнакомую. Стильную? Возможно. Сильную? Однозначно. Каре лежало четкими, геометричными линиями, открывая лицо, подчеркивая высокие скулы и красивый разрез глаз. Я повернула голову – легко, непривычно легко! Будто с плеч свалилась гиря.
Егор ждал у выхода, прислонившись к стене, погруженный в телефон. Когда я вышла, распахнув дверь с звенящим колокольчиком, он поднял голову. И замер. Глаза его расширились, рот слегка приоткрылся. Он просто смотрел. Молча. Затаив дыхание. Так долго, что я занервничала, почувствовала, как кровь приливает к щекам. Неужели ужасно?