Выбрать главу

Все вдвоем да вдвоем. Уж привычными смотрим глазами И случайных гостей принимаем все с меньшим трудом. Через год, через два мы уже приглашаем их сами, И друзья, зачастив, не стесняясь заходят в наш дом.

В шумных спорах о вечности весело время теряем, Стол газетой накрыв, жидкий чай по-студенчески пьем. Но, оставшись одни, в эти дни мы еще повторяем: "С ними было отлично. А все-таки лучше вдвоем".

Если лучше вдвоем это значит, еще не насмарку, Это значит, что ладим, что все еще вместе скрипим... Помню день, когда поняли: словно почтовая марка, Наша общая жизнь была проштемпелевана им.

Как на грех, выходной. Целый день толковали о разном. И, надувшись, засели в углах. Я в одном. Ты в другом. Мы столкнулись в тот день с чем-то скучным, большим, безобразным, Нам впервые тогда показалось, что пусто кругом.

Говорить не хотелось, довольно уже объяснялись. Спать и рано, и лень застилать на диване кровать. И тогда, как по сговору, сразу мы оба поднялись И пошли к телефону: кого-нибудь в гости зазвать.

Вот и гости пришли. Мы особенно шумно галдели, Нашу утлую мебель в два счета поставив вверх дном, Мы старались шуметь, чтоб не думать о собственном деле, Мы старались не думать и думали все об одном:

Что впервые в гостях мы себе облегченья искали, Что своими руками мы счастье свое отдаем. Чем тоскливее было, тем дольше гостей не пускали. Наконец отпустили я снова остались вдвоем...

Много раз нам потом хорошо еще вместе бывало. Мы работали рядом и были довольны судьбой, Но я помнил всегда, да едва ли и ты забывала, Что однажды вдвоем показалось нам плохо с тобой.

Мы, почувствовав это, глядели глазами сухими, Понимали, что вряд ли от памяти мы убежим. Там начало конца, где, желая остаться глухими, В первый раз свое горе заткнули мы криком чужим.

Четвертая страница Помнишь узкую комнату с насмерть продрогшей стеною, С раскладною кроватью, со скрипом расшатанных рам? Ты все реже и реже в нее приезжала со мною, Иногда перед сном и почти никогда по утрам.

Ты ее не любила за грязные чашки и склянки И за то, что она не тепла, не светла, не бела. За косое окно, за холодную печку-времянку И за то, что времянкой вся комната эта была.

Я тогда обижался. На время забросив работу, Я повесил ковер. Я разбитое вставил стекло. Я вколачивал гвозди. С мужской неуклюжей заботой Я пытался наладить в ней женский уют и тепло.

Было все ни к чему. Стало холода меньше и ветра, Но остался все тот же бивачный невыжитый дух. Может, просто нам тесно? Но семь с половиною метров, Если все хорошо, разве этого мало для двух?

Мы щенятами были. Немало пришлось нам побиться, Чтоб понять, что причиной не комната и не кровать, Чтоб понять наконец: как недолго и просто влюбиться И как сложно с тобой с глазу на глаз нам век вековать.

Сколько в этой каморке с тобой мы зубрили зачетов. Керосинку внеся, согревались непрочным теплом. Сколько ты исправляла моих чертежей и расчетов, Терпеливо азы повторяла со мной за столом.

Я недавно там был, там при скором отъезде забыто Много разных вещей, там халат твой домашний висит, Два кривых костыля в капитальную стену забиты, И на них запыленная длинная рама косит.

Так жива эта память, что нам вспоминать даже рано: Было туго с деньгами, неважное было житье, На рожденье мое, отыскав эту старую раму, Вставив снимки свои, ты на память дала мне ее.

Двадцать снимков твоих. По годам я тебя разбираю: Вот двухлетний голыш, вот девчонка с косичкой смешной, Вот серьезный подросток,

и около правого краю Ты такая, какой в первый раз увидалась со мной.

Как я мог позабыть твои карточки в комнате этой? Все висят здесь по-прежнему, так, словно ты не ушла. Там начало конца, где, на прежние глядя портреты, В них находят тепло, а в себе не находят тепла.

Пятая страница Ну, расстались с тобой и сидели бы, кажется, молча. Понимали бы трезво, что жизнь еще вся впереди. Отчего же пишу я с такой нескрываемой желчью, Словно я не забыл, словно крикнуть хочу: погоди!

Погоди уходить! Что я, проклятый, что ль, в одиночку Наши беды считать! В сотый раз повторять: "Почему?" Приезжай, посидим, погрустим еще целую ночку. Раз уж надо грустить, мне обидно грустить одному.

Если любишь, готовься удар принимать за ударом, После долгого счастья остаться на месте пустом; Все романы обычно на свадьбах кончают недаром, Потому что не знают, что делать с героем потом.

Отчего мне так грустно? Да разве мне жизнь надоела? Разве птицы не щелкают, не зеленеет трава? Разве, взявшись сейчас за свое непочатое дело, Я всего не забуду, опять засучив рукава?

Да и ты ведь такая, ты тоже ведь плакать не будешь, Только старый будильник приучишься ставить на семь. Станешь вдвое работать... Решивши забыть - позабудешь, Позабывши - не вспомнишь, не вспомнив - забудешь совсем.

Все последнее время мне вдоволь тоски приносило, Но за многие годы не помню ни часа, ни дня, Чтобы слышал в руках я такую тяжелую силу, Чтобы жадность такая гнала по дорогам меня.

Отчего ж мне так грустно? Зачем я пишу без помарок Все подряд о своих то веселых, то грустных часах, Так письмо тяжело, что еще не придумано марок, Чтоб его оплатить, если вешать начнут на весах.

Я письмо перечту, я на пальцах еще погадаю Отправлять или нет? И скорее всего не пошлю. Я на этих листках подозрительно сильно страдаю Для такого спокойного слова, как "я не люблю".

Разве я не люблю? Если я не люблю, то откуда Эта страсть вспоминать и бессонная ночь без огня, Будто я и забыл, и не скоро еще позабуду, И уехать хочу, и прошу, чтоб держали меня?

Телефон под рукой. Стоит трубку поднять с аппарата, Дозвониться до станции, к проводу вызвать Москву... По рублю за минуту какая ничтожная плата За слова, без которых я, кажется, не проживу.

Только б слышать твой голос! А там догадаемся оба, Что еще не конец, что мы сами повинны кругом. Что мы просто обязаны сделать последнюю пробу, Сразу выехать оба и встретиться хоть в Бологом.

Только ехать - так ехать. До завтра терпенья не хватит. Это кончится тем, что я правда тебе позвоню... Я лежу в своем номере на деревянной кровати. Жду экспресса на Север и мысли пустые гоню.

Ты мне смотришь в глаза: может, знаю я средство такое, Чтобы вечно любить, чтобы право такое добыть,Взять за ворот любовь и держать ее сильной рукою. Ишь чего захотела! Да если бы знал я, как быть!

Разве я бы уехал? Да я бы держал тебя цепко. Разве б мы разошлись? Нам тут жить бы с тобою да жить. Если б знать мне! Но жаль я не знаю такого рецепта, По которому можно, как вещи, любовь сторожить.

Нет, мой добрый товарищ, звонить не хочу и не буду. Все решали вдвоем, и решали, казалось, легко. Чур, не плакать теперь. Скоро поезд уходит отсюда. Даже лучше, что ты в этот день от меня далеко.

Да, мне трудно уехать. Душою кривить не годится. Но работа опять выручает меня, как всегда. Человек выживает, когда он умеет трудиться. Так умелых пловцов на поверхности держит вода. Почему ж мне так грустно... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Письмо обрывалось на этом. Я представил себе, как он смотрит в пустые углы. Как он прячет в карман свой потертый бумажник с билетом Место в жестком вагоне мурманской "Полярной стрелы". Отложивши письмо, я не мешкая вышел в контору; Я седого портье за рукав осторожно поймал: - Вы не скажете мне, вы не знаете город, в который Выбыл тот, кто мой номер последние дни занимал? - Не могу вам сказать, очень странные люди бывают. С чемоданом в руках он под вечер спустился сюда. И когда я спросил, далеко ль гражданин выбывает, Он, запнувшись, сказал, Что еще не решился куда.

1938