- Бог велик! Непостижим и безмерен замысел его! - бормотал раздавленный мистическим прозрением пастор.
Сейчас он знал всё. Знал о прошлом, настоящем и наиболее вероятном будущем. Но внимание - этот пронзающий завесу бестолковости луч, совершенно ему не подчинялось. Как итог, он знал всё, но не мог выделить из всего ничего.
Вдруг огромная необъятная суть вспыхнула, распалась, превратившись в множество ярких лучиков. Несколько причастных событию лучей осветили сознание, принеся хоть какой-то житейский толк.
Пастор стал знать, что верный военной дисциплине ефрейтор беспокоится о полученном приказе, по которому заключённого необходимо доставить целым и невредимым. Что означает: его необходимо доставить целым и невредимым! То-есть, в том числе здоровым. Что будет с заключённым после передачи, не волновало ефрейтора совершенно.
И тут же, он был хорошим парнем – этот простой гессенский солдат. Хорошим и наивным, как тысячи схожих парней, свято верящих горячим речам фюрера. Из-за веры этой, он не желал, да и не мог наверно, замечать возрастающие тяготы войны. В разбомблённых домах он зрел не потерявших кров сограждан, а мстительный оскал проклятых англичан. Для него не существовало растущих как на дрожжах кладбищ, не видел он потухших глаз отцов и матерей. И думать не думал, что почтенная фрау – мать троих дочерей, будет презирать соседку, плачущую по ночам от страха, что её единственного сына заберут на фронт.
Не обошло прозрение и читающего книгу лейтенанта. В отличии от простачка ефрейтора, лейтенант знал и понимал общее положение дел. Знал, что германия ввязалась в войну на два фронта, где каждый из противников равен, а то и превосходит её саму. Понимал, что ставка на предательство советского генералитета не оправдалась, а советский народ не стал выбирать между красным комиссаром и чёрным немцем. Загадочный русский мужик взял, да и выбрал Россию, за которую не жалея живота воевал. Чувствовал лейтенант, верно чувствовал, что мир с советами необходимо заключать вот прямо сейчас, ведь ещё немного, год или два, и заключать его будет не с кем и вовсе не по причине краха большевиков.
Паровоз, а вместе с ним и вагон, резко пересёк невидимую границу. Словно провалившись под лёд, пастор попал во власть видений - пугающих, неприятных, бредовых.
Перед ним простиралась кровавая земля. На ней уже пролилось очень много крови, а скоро, до обидного скоро, кровь обильно прольётся опять.
Из окровавленной земли к свинцовым небесам тянулись обугленные деревья. Голые и чёрные, они обречённо раскачивались под порывами немого ветра. А может и не от ветра качались сожжённые исполины, а от бесконечного отчаяния и тяжести бытия.
Но как бы не страшна была бредовая картина, пастор знал, перед ним – священная земля!
Хлюпая и разбрасывая отвратительные брызги, по кровавому болоту бежала женщина, прижимающая к груди маленького ребёнка. Она бежала к дубу – древнему, раскидистому, увенчанному короной из семи огромных ветвей.
И опять же, пастор знал, что дуб тот – великий дух. Секунду назад его ещё не было, секунду спустя его уже не будет, но тут же, он будет расти на этой земле всегда.
Рухнув у дерева, живого и вечного, женщина закричала, взмолилась, положила к корням ребёнка. Корни зашевелились, раздвинулись, поглотив и сокрыв невинное дитя.
Из сгоревшего леса выбежали преследователи-тевтонцы. Подбежав к женщине, они без промедления и разбора зарубили её длинными стальными мечами. На землю пролилась новая кровь. Кровь алая.
Узрев страшный акт, пастор поразился всей своей сущностью. Какая яростная вера, какая непоколебимая внутренняя правота исходила от этих незнающих сомнений палачей. Они слепо верили, что несут волю бога. И они несли волю бога!
Мыль эта ужаснула пастора, швырнув его в омут липкой сатанинской тьмы.
- Нет, нет, нет, бог велик! Светлы и чисты замыслы его! – ускоряясь, бормотал он.
Видение сменилось. Протухшей крови более не было, но был дуб, тот самый - священный, сверкающий изумрудным огнём. Большими острыми топорами его рубили крепкие угрюмые мужчины. Сталь впивалась в плотную древесину неохотно, необратимо. На землю летела белоснежная щепа неотличимо похожая на живую кость.
Костяные осколки падали на землю, прорастали, становясь виноградными лозами, тяжёлыми от сладких ягод. К лозам подходили крепкие румяные женщины с плетёными корзинами, собирали виноград, что сразу же превращался тучную золотую пшеницу. Мужчины, здоровые и весёлые, пили впитавшее золото хмельное пиво, отчего становились ещё здоровее и веселее.