- Ну я же в том числе врач. Сделаю укольчик, - садясь за стол и беря в руку ложку, улыбнулся магистр.
Не сказать, что штандартенфюреру стало жалко святого отца. Всё-таки, как не крути, тот был предавшим рейх преступником. Скорее ему всё меньше и меньше нравился Зеек. Вальтер чувствовал, что несмотря на некоторую игривость тона, угрозы магистра серьёзны.
Повернувшись к пастору, он произнёс:
- Если вы обязуетесь беспрекословно следовать указаниям имперской канцелярии, интересы которой я здесь представляю, я прослежу за законностью происходящего. Если же нет, за вашу дальнейшую судьбу будет отвечать господин Зеек.
- Будто бы у меня есть выбор, - несмело отхлебнув бульона, пробормотал пастор. - Обещаю следовать вашим указаниям, случись им быть хоть каплю разумными, - зло посмотрев на магистра, ясно добавил он.
Вальтер заметил, что ложка в руке пастора мелко дрожит.
Решив, а может не захотев, данное наблюдение анализировать, штандартенфюрер взялся за суп. Из-за возросших тягот войны, вагон ресторан пропал из состава берлинского экспресса. Как следствие, суп пошёл исключительно хорошо.
Отвлекая от еды, дверь кабинета распахнулась. Суть и содержание очередного конвоя отличались, но не так чтобы очень. Первым в кабинет вошёл уже знакомый Вальтеру светловолосой ассистент профессора – крепкий молодой человек лет двадцати пяти. Следом ввели мужчину лет тридцати, может тридцати двух, со скованными кандалами руками. Замыкал второй ассистент – копия первого. Хотя не копия, конечно: схожесть рождали одинаковая одежда, возраст, комплекция и цвет волос.
Первое впечатление, произведённое пленником, можно было охарактеризовать как никакое. Темно-русый, голубоглазый, с правильным угрюмым лицом. Обычный в общем-то немец. То, что пленник русский, считывалось не столько по построению лица, сколько по его выражению. Да и то лишь потому, что до войны Вальтер не один год проработал в союзе.
В схожести наций, кстати, крылась некоторая проблема. Перед войной немецкая пропаганда хорошенько прополоскала мозги простых немецких парней, тысячами надёрганных рейхом из германской глубинки. Отлаженная Геббельсом машина с железной уверенностью утверждала, что воевать им придётся с раскосыми темноглазыми азиатами – жестокими и бескультурными. Когда же германские парни столкнулись в боях с такими же арийцами – светлокожими и голубоглазыми, имело место быть некоторое удивление. Вальтер даже слышал историю, как в самом начале войны, под Брестом, рядовые солдаты вермахта долго ощупывали русскому военнопленному голову, ища на ней рога. И очень удивлялись их полном отсутствию.
За первым впечатлением пришло осознание деталей. Пленник был одет в принятую в рядах красной армии гимнастёрку. Остальная одежда, а именно, серые брюки и пожелтевшая заношенная рубашка были гражданскими. А вот новенькие сапоги оказались военными, солдатскими. Но не советской, а германской армии. Видимо их выдали ему уже здесь.
И лишь после, переварив детали, Вальтер осознал, что видит перед собой мертвеца. Не в том смысле, что человек перед ним был ранен или смертельно болен. Ничего такого. Вид его, будь то осанка, выражение лица, движения – всё это несло ощущение полного отказа от надежд.
Не того отказа, который есть отчаяние и прекращение борьбы. Другого, противоположного.
Повидавший многое штандартенфюрер, видел на сколь многое толкает людей надежда. В надежде получить свободу, ему сдавали подельников, лишь увеличивая себе срок. В надежде сохранить жизнь – выдавали товарищей, чтобы днём позже разделить общую лужу крови. Надеясь на сочувствие и прощение, отказывались от гордости и чести, лишь умножая презрение к себе. В надежде улучшить благосостояние, предлагали тело и любовь, оставаясь ни с чем. Он видел, как надежда давала людям силы жить и действовать, но она же становилась их слабостью, мешающей адекватно оценить реальность.
У закованного в кандалы пленника надежды не было. Он от неё отказался, превратившись в человека, которому не о чем беспокоиться, и нечего терять.
И тут же, в пленном не наблюдалось чего-либо исключительного - сверхчеловеческого. Хмурый и подавленный, он угрюмо созерцал собравшихся за столом людей.
- Не хотите поздороваться с пятым членом нашей будущей экспедиции? – оторвался от еды Зеек. – У вас, как мне помнится, прекрасный русский, - заметил он.
- Зачем всё это? – нахмурившись, строго спросил штандартенфюрер.
Из полученных ранее данных он знал, что попытаться переместиться на следующий уровень могут лишь пятеро. Точнее, к этому выводу пришёл работающий с объектом магистр. Другой вопрос, что Зеек не понимал, как именно осуществить перемещение. Как полагал Вальтер, прояснить этот вопрос он надеялся при помощи эмпата – пастора. Но вот на кой чёрт ему понадобился военнопленный, было решительно непонятно.