В сознании соткался образ эталонного советского человека. Честного, волевого, прямого и бескомпромиссного. День которого начинался с зарядки, а заканчивался чтением толстых книг. Безразличного к табаку и алкоголю.
При всём этом, образ не был рафинированным или идеалистическим. Дед, в общем-то, действительно таким был. В том числе потому, что в те годы в нём уже перегорели страсти молодости. А ещё война, о которой он много рассказывал. А ты слушал и понимал, сколь много в тех рассказах пропущено такого, о чём рассказывать не хочется, да и не стоит, наверно.
Пролистав тетрадь примерно до середины, Герман нашёл и прочёл строки, что когда-то давно отпечатались в его памяти. Но вот понимание их сути пришло относительно недавно. Не в смысле значения, а как некий жизненный базис, что ли.
«Не удручайся несправедливостью. Все грешники неотвратимо наказаны. Все праведники неотвратимо вознаграждены. Ибо наказание каждому – смерть. А награда каждому – жизнь».
«А почему я, собственно, всполошился?» - закрыв тетрадь, задался резонным вопросом Герман.
«Да понятно, почему», - ответил он сам себе.
Три с половиной десятилетия назад, дед рассказал ему одну историю. Он как наяву помнил тот погожий летний день, незаметно перетёкший в звенящий птичьим гомоном вечер. Помнил утопающую в зелени беседку, сельский двор, бабушкин квас и огромное блюдо налитой сладостью черешни. А ещё образы. Страшные, увлекательные и невозможные.
- Ну дед, у тебя не история, а прямо вольфенштей кой-то, - ошарашенно озираясь, выдавил из себя Герман.
Удивительно, но вокруг не оказалось мира серого тумана. Не было эсэсовца в кожаном плаще, что со словами «Прости, если только сможешь, прости», заключал в объятия белокурую женщину с полными тоски блёклыми глазами. Обнимал зная, что спустя секунды станет невесомым чёрным пеплом, что разлетится словно несомый ветром вишнёвый цвет.
Зато был вечер, скрипучий старый дом с мышами и ласточками, уютный сельский двор. Была беседка с замысловатым, вытесанным из огромного пня столом. Был он, Герман - младший и любимый внук, и был дед, рассказавший страшную, невозможную и местами сюрреалистичную историю.
За рассказом, долгим и подробным, вечер наступил незаметно.
- И где ты, скажи на милость, вольфенштейн нашёл? – дед произнёс инородное слово чётко и правильно, словно носитель языка. - И ты учись давай, а не фашистов на мониторе гоняй, - с деланым недовольством проворчал он.
Герман невольно загордился стариком. Тот, несмотря на преклонные годы, не только сохранил исключительную ясность ума, но и освоил большинство технических новинок. И ладно бы просто освоил. Во вторые герои он гонял лихо, а цивилизацию так просто вязал узлом.
- Старый я стал. Девяносто годков почти. Тяжело старому. Вот решил, что помирать пора, - непривычно серьёзно посмотрев на внука, со вздохом произнёс старик.
- И когда это ты, если не секрет, помирать собрался? – насмешливо поинтересовался Герман.
С дедом, в отличии от отца, он был на короткой ноге.
- Сегодня у нас какое? – прищурился старик. – Седьмое, понедельник? Вот ровно через неделю и помру, - хмыкнул он, добавив. – Утром. В пять утра. Сон досмотрю и помру.
«Ну, ну», - не найдя что ответить, состряпал гримасу скепсиса молодой человек.
Ровно через семь дней, в тёплую июньскую ночь четырнадцатого числа в пять часов утра деда, такого привычного и родного, не стало.
***
С представителями тайной полиции Герман общался регулярно. Обсуждать, точнее объяснять, приходилось вещи на его взгляд банальные, но не всегда высокопоставленным мужам понятные. При этом РКГБшники ему попадались почти исключительно одного типа, который он, конечно же про себя, называл «Бессменный, версия 2.0». То-есть молодые, интеллигентные и физическими габаритами не отличающиеся. Зачастую роднили их глаза – добрые, почти детские. По какой-то необъяснимой причине от пристального взгляда тех глаз становилось не по себе.
Полковник Григорий Иванович Выготский на «бессменного» не походил. Он вообще мало на кого походил. В памяти Германа, а память у него была исключительная, всплыла старая карикатура. На карикатуре той был изображён собирательный образ перестроечного бюрократа – этакого массивного «кирпича» с плюгавой квадратной башкой. Созданный художником шарж буквально дышал бюрократической непреодолимостью, одним своим видом обещая загубить любое твоё начинание на корню.
Соответствовал ли извлечённому из памяти образу полковник Выготский - вопрос открытый. Но вот что, а массивность в нём действительно имелась. При этом толстым он ни в коем случае не был, будучи крепким дородным мужчиной лет шестидесяти. Такие обычны среди генералов армейских, но вот в РКГБ, особенно в текущее, четвёртое десятилетие, подобные типажи не очень-то и встречались.