И опять же, как и Зеек, роттенфюрер вёл себя странно. И если Зеек осознавал, что перед ним некий «мираж», то Ганс, похоже, вполне искренне полагал, что припирается со своей матушкой. И что сам он есть ни кто иной, как непоседливый Бременский подросток. Что, конечно же, никоим образом не соответствовало действительности.
Увы, сообщить ему об этом не имелось никакой возможности.
Отказ выбросить штурмгевер произвёл на женщину сильное впечатление. На её лице появилось понимание, сменившееся после большими разочарованием и расстройством.
- Вот оно значит как, - всхлипнула она. – Пошёл по стопам своего тупого солдафона-папаши? Думаешь мне мало было хоронить его поеденный собаками труп? Я же сказала тебе стать зубным врачом! Такая замечательная профессия. Почему ты меня не послушал? Я так надеялась, что ты вырастишь приличным человеком. Приличным и самостоятельным.
- Мам, я самостоятельный, - виновато пробубнил Ганс.
Со стороны сцена выглядела комичной до жути. Двухметровый вооружённый бугай с обветренным лицом профессионального убийцы неуверенно мнётся перед сварливой матушкой.
- Тогда объясни мне, где была твоя хвалёная самостоятельность, когда тебе приказали расстрелять ТЕХ людей? – нанесла решающий удар фрау.
- Мам, они были врагами Германии, - упавшим голосом промямлил ротенфюрер.
- Германии? Или всё же этой вашей нацисткой партии? Ты понимаешь, что убивал своих соотечественников из-за различия в политических взглядах? А теперь возьми и подумай, чтобы сказал на это твой покойный ефрейтор-отец? Этому он тебя учил? Нечего ответить, да, негодный мальчишка?
Вальтер понимал о чём идёт речь. Юнца-Ганса занесло в НСДАП чуть ли не с первых дней её образования. На этапе захвата партией реальной власти, он взял на себя роль боевика-ликвидатора. Да и вообще, по полной замарался в устранении неугодных, коих имелось немало.
«Беспощаден к врагам рейха» - вспомнил он личное дело Ганса.
Данную формулировку вписывали лишь тем, кто лично участвовал в расстрелах и ликвидациях.
В оправдание Ганса стоит сказать, что, повзрослев и поумнев, он при первой возможности соскочил с нехорошей роли.
- Молчишь, негодник? – укоризненно поинтересовалась недовольная фрау. – Марш домой! – заявила она, после чего развернулась и шагнула в молочно-белый туман, в который провалилась, исчезла.
Потупившись, Ганс побрёл следом.
Вальтер хотел крикнуть, что нет, стой, входить в дом ни в коем случае нельзя. Он не знал почему именно нельзя, однако, не сомневался в этом ни секунды.
Но тщетно, тщетно. Столь нужные сейчас слова немым грузом застряли в горле.
Подойдя ко входу в дом, Ганс, пригнувшись, шагнул следом за женщиной.
Первые секунды ничего не происходило. А после всё-таки произошло. От арки по белоснежному камню пополз жуткий кровавый окрас. Изменяя цвет основания, он расползался, рос, постепенно окрашивая строение в цвет свежей крови.
Зрелище выглядело жутким. И, что особенно плохо, отказаться от его созерцания было нельзя.
А после, когда кровавый окрас заполонил собой, казалось, всё, на мир навалился спасительный жёлто-серый туман.
***
Оценив вид сидящего на каменной скамье пастора, Вальтер не сумел подобрать нужного слова. На роль определения того состояния, в котором находился сейчас святой отец, просилось простое и ёмкое «опечалился». Но нет, слово было не то.
Близкое по смыслу «расстроился» не подходило вовсе. Пастор не расстроился. И не опечалился. Он…
Немецкий язык, такой практичный и точный, упрямо не желал дать подходящего определения. Нужное слово нашлось в русском языке.
«Пригорюнился», - охарактеризовал состояние пастора штандартенфюрер.
Точнее не скажешь. Святой отец именно что пригорюнился, голову повесив. И вовсе не из-за потери Ганса, и даже не по жизни своей печалился он.
Площадка, на которой в этот раз возник их поредевший отряд, находилась на стёсанной вершине невысокой горы. Невысокой-то невысокой, но где-то с полкилометра в ней имелось. К тому же гора не была одинока, а являлась частью непрерывной горной гряды. С одной её стороны, с той, что смотрела на море, был вырублен величественный лестничный серпантин.
Пожелай кто спуститься по серпантину вниз, он бы первым делом попал в небольшую предгорную долину, поросшую неземного вида причудливыми деревьями с красной, фиолетовой и чёрной листвой. А вот бегущая по рукотворным каналам вода выглядела земной - привычной. Стекая с гор и преодолевая каналы, она питала водную систему большого прибрежного Города. И был тот город велик и недоступен.
Оставив пастора и подойдя к огораживающей площадку каменной ограде, Вальтер взглянул на столь желанный и абсолютно недоступный для посещения объект.