Внизу, за серпантином и неземного вида долиной, до самого зелёного моря простирался Великий город. Спускаясь к морю пологим ковром, он врезался в водную гладь пирсами, причалами и чёрными линиями продолжительных волнорезов.
Он был велик и продуман, этот чуждый землянам удивительный город. Он завораживал своими стройными белокаменными храмами, сверкающими золотом куполов. Манил взгляд архитектурными ансамблями из парков, водных каналов, фонтанов и дворцов. Приглашал пройтись по притягательным извилистым улочкам малоэтажных кварталов, что искрились зеленью покатых крыш. Намекал, что утомлённому страннику будут рады в шумных портовых тавернах, от которых два шага до каменных причалов с пришвартованными к ним чёрным судами.
Даже по отдельности городские постройки будили в наблюдателе невольный восторг. Но будучи сведёнными вместе, они порождали неописуемое волнение и душевный трепет. В расположении зданий, в извилистых тенистых улочках, в устремлённости центральных дорог, в каналах, мостах, переходах – во всём этом присутствовал недоступный земным городам высокий смысл. Детское любопытство и тягу к неизведанному – вот что пробуждал удивительный город. Душевный трепет и юношеский восторг поднимал он из глубин очерствевшей души.
«Зачем нам всё это показывают? – задумался Вальтер. – Быть может оно есть не более чем утончённое глумление?» - предположил он.
Словно желая охолонуться, стряхнуть порождённое Городом наваждение, штандартенфюрер развернулся. Отойдя от ограды, он направился к противоположной стороне площадки. Туда, где зияла бездна и будоражил разум перекинутый через бездну невозможный подвесной мост.
Если внешняя сторона гряды смотрела на море, то внутренняя её часть ухалась в заполненный тёмной водой провал. Шириной около двух километров, он преграждал путь к безмерному горному массиву, из которого, собственно, и состоял приютивший их материк.
Они буквально вонзались в небо, эти исполинские чёрные горы. Они пронзили бы самые высокие облака, найдись они в разряженном зелёном небе. И пусть облака отсутствовали, горы-исполины оказались столь велики, что вершины их растворялись в зеленоватой дымке, наполняющей пределы небесные.
Но главным всё же был перекинутый через провал натяжной мост. Толстенные, в полметра металлические тросы крепились у основания здоровенных столбов-колонн. Разум отказывался верить, что что-то подобное мог сотворить человек или даже подвластная ему техника. Мифические титаны, вот кому под силу было стесать вершину и вонзить в каменную твердь двухметровой толщины блестящие копья.
И туи же, он был довольно прост, этот невозможный мост. Страхующими от падения сетчатыми полотнами к несущим тросам крепились расположенные в внахлёст металлические пластины, из которых и состояло полотно моста. И всё бы ничего, но ширины в том полотне имелось пять метров.
Как и в случае с лестницей, пройти по мосту было никак нельзя. И если спуск в город преграждала сила внешняя, то путь в глубину материка блокировала преграда внутренняя.
Стоило только на металлические пластины ступить, как естество охватывало постепенно возрастающее беспокойство. По мере продвижения по мосту, оно превращалось во всеохватывающий ужас. Несколько часов назад Вальтер, пастор и русский сумели пройти по мосту метров сто. На большее их не хватило.
Позади раздался призывный свист. Привлекая внимание штандартенфюрера, свистнул бывший пленник.
Обернувшись, Вальтер увидел, что оставивший каменную скамью пастор стоит вначале ведущей вниз лестницы.
«Опять он за своё», - с легким раздражением подумал Вальтер.
Тем временем святой отец, решительно сжав кулаки, начал спускаться по ступеням.
Вернувшись на обращённую к морю сторону площадки, Вальтер подошёл к началу лестницы. Немедленно на плечи его опустился невидимый груз. Тело потяжелело, налилось свинцом. Мышцы потеряли силу, словно после долгой болезни или бездействия.
Подойдя к ступеням, Вальтер переглянулся с облокотившимся на бортик ограждения русским. Бывший пленник пожал плечами, мол, пусть пробует, убеждать бесполезно.
На текущий момент безымянный красноармеец вел себя вполне осознанно, разве что не говорил. Похоже, с каждым актом переноса к нему возвращалась доля утраченного здравомыслия. Что было отчасти странно, ведь страшная рана на его затылке, та самая, в которой проглядывался разлохмаченный мозг, и не думала исчезать.
Тем временем преодолевающий мистическое давление пастор продолжал спускаться по лестнице. Оставив позади около полусотни ступеней, он рухнул, не имея более сил стоять на ногах. Не желая сдаваться, он какое-то время полз, словно пересохший на солнце червь. Когда сил ползти не стало, святой отец принялся переваливаться, с широких ступеней скатываясь.