- Тот чудесный город внизу… - перешёл к главному святой отец. – Меня переполняет уверенность, стойкое ощущение, что, если я познаю его, приобщусь и пойму, то по некоей божественной аналогии познаю и пойму вещи мне ранее недоступные. Самой своей грешной жизни я познаю суть, - заключил он.
- Прямо-таки грешной? – улыбнулся Вальтер, святого отца внимательно слушающий, но о своём думающий.
- Видите ли, - как-то даже сжался, стушевался пастор, - у греха есть одна очень нехорошая особенность, - медленно заговорил он, пояснив: – Я говорю сейчас о грехе коллективном. Бремя ответственности за такой грех не делится пропорционально участникам. Каждый отвечает в полной мере, словно согрешил он один.
- Вы так считаете? – не без интереса спросил Вальтер.
- Я это знаю. Я это ВИДЕЛ, - потупившись, признался пастор.
- И что же вы считаете своим главным грехом? Тем, за который предстоит отвечать? – задал Вальтер возможно неуместный вопрос.
- Об этом долго и скучно рассказывать, - поднял голову пастор. – Но, если кратко. Видите ли, в своё время меня убедили, что есть люди достойные - свои, а есть недостойные – все остальные. И что первым необходимо помогать по совести, а вторым по возможностям. И, что плохо, убедить меня оказалось нетрудно, ведь сама общественная практика указывала на верность данного подхода. Сложно, знаете ли, одинаково относиться, скажем, к преисполненному добродетели композитору и расхлябанному забулдыге, каждый вечер избивающему свою жену и дочь.
- Не очень-то на грех тянет, тем более смертный, - выразил некоторый скептицизм Вальтер.
- Так бы оно и было, не обладай я возможностью в равной мере помочь и тем и другим, - грустно улыбнулся пастор. – А ещё знание, которое усугубляет бремя ответственности. Видите ли, все мы – «пальцы одной руки»… - не очень ясно выразился он.
- В смысле, пальцы одной руки? – не понял Вальтер.
В следующий миг площадку накрыл прорыв холодного резкого ветра. Пастор вскочил со скамьи как ужаленный. Испуганно вытянувшись, он уставился в сторону подвесного моста. По мосту, от необъятного, что выше неба, массива гор, в их сторону двигалась маленькая темная фигурка.
В лица наблюдателей ударил новый порыв, ещё холоднее и резче. Ощущение было такое, словно ветер желает выдавить глаза, содрать кожу, ну или хотя бы выдрать волосы с головы.
Третьего порыва не последовало. Вместо него тело Вальтера охватил уже знакомый по прошлым событиям паралич. Не подвержен параличу оказался один лишь пастор. Впрочем, в его случае свобода не играла заметной роли. Святой отец с обречённым смирением дожидался идущего по мосту человека.
Ждать пришлось относительно долго, минут пять или шесть. По истечении их на площадку ступил высокий стройный мужчина в чёрных ритуальных одеждах. Иссушенное лицо его – беспристрастное и полное внутренней дисциплины, не выражало каких-либо чувств и эмоций. Создавалось впечатление, что он полностью лишён мирских желаний – этот не имеющий регалий и знаков принадлежности священнослужитель.
Стоило лишь незнакомцу подойти, как пастор рухнул на колени, что-то неразборчиво забормотав.
Человек в чёрных одеждах молча смотрел на него около минуты. Пусть во взгляде его не было призрения, укоризны или обвинения, это был очень тяжёлый взгляд. И очень долгая минута.
Как бы опомнившись, Вальтер осознал, что небо потемнело. Из разряженно-зелёного, почти лазурного, оно стало тяжёлым и неприятным, похожим по цвету на высушенные морские водоросли. По каменной площадке забарабанили крупные редкие капли дождя. Падая, они оставляли на бело-сером камне большие тёмные кляксы.
- Грехи твои высказыванию не подлежат… - обращаясь к пастору, сухо и спокойно произнёс священнослужитель.
Стоило ему произнести последнее слово, как ударил третий порыв. Ударил страшно, не как ветер, а как чистый гнев. Ударив, он разом, целиком и безвозвратно разбил пастора в ворох чёрных пепельных хлопьев. Схожая судьба постигла его безымянного судью.
И стоило только пеплу догореть, развеяться, вершина канула в бело-серый туман.
***
Осознание себя вышло каким-то путаным. Первым делом Вальтер осознал, что находится в удивительном месте и лишь после получил возможность в своём осознании убедиться.
Он по щиколотку стоял в живой смеющейся воде. При этом, попроси его кто объяснить, с чего это он решил, что похожая на ртуть светящаяся жидкость живая и тем более смеющаяся, он бы не смог дать хоть сколь-нибудь разумного обоснования.