Свет погас, и поплыли первые кадры рекламы. Молхо вдруг почувствовал чью-то руку на плече. Это была секретарша. «Хорошие новости. Только что звонил Бен-Яиш. Он уже в Кармиэле. Он на пути сюда». Молхо уже казалось, что этот Бен-Яиш — не реальный человек, а просто некое имя, которое означает коллективного и безликого председателя поселкового совета, которого они здесь, в поселке, все вместе и составляют. Но он сдержался, ничего не ответил, только поудобнее устроился на стуле, медленно отпивая горьковатый чай и наслаждаясь тем небольшим постом, на который добровольно себя обрек. Реклама кончилась, и начался сам фильм — то ли турецкая, то ли греческая полулюбительская лента, с первых же кадров которой ему стало ясно, что фильм будет весьма эротический, возможно, даже просто порнография, из жизни высшего света, — этакие приключения влюбленных и их любовные игры в шикарной гостинице на берегу пустынного пляжа. Главную героиню играла черноволосая и чуть тяжеловатая турчанка, некрасивая, но полная жизни, временами в ней странным образом проступало что-то очень материнское. В зале стоял легкий гул от громких перешептываний, оживленных комментариев и лузганья семечек. Молхо наклонился, набрал горсть истоптанной земли с пола и стал растирать ее, пока она не превратилась в тонкую пыль и на его пальцах остались лишь несколько крупинок — они издавали резкий, острый запах птичьего помета, смешанного с куриным кормом. Тем временем на белом экране начались жаркие поцелуи, страстные объятья и изощренные стриптизы, и в зале воцарилась глубокая тишина, в которой раздавалось только тяжелое дыхание зрителей, приспустивших веки в сладкой, задумчивой полудреме, — Молхо тоже начинал подремывать от усталости, вполглаза созерцая пылавшие на экране страсти, то ли подлинные, то ли изображаемые с холодным расчетом, его голова уже опустилась на грудь, как вдруг он почувствовал, что его член затвердел и напрягся, причем сам по себе, как будто его хозяин потерял всякую власть над ним и этот старый заржавевший двигатель заново завелся по собственной воле. Молхо сначала ощутил одно лишь отвращение, но потом в нем проснулся также некоторый интерес к происходящему, и его лоб собрался недоуменными складками.
Когда пришло время сменить бобину, в зале зажгли тусклую подсветку, и люди продолжали перешептываться в полутьме, но тут кто-то вошел и сел перед Молхо — молодая женщина, которая сказала ему шепотом: «Бен-Яиш звонил снова. Он добрался до Кирьят-Шмона». — «Кирьят-Шмона?» — усмехнулся Молхо. «Да, у него оказалась попутка прямо туда, но он попытается еще этой ночью вернуться в поселок. Вам не стоит уезжать». Как будто Молхо мог куда-нибудь уехать в это позднее время!
Фильм окончился в одиннадцать, люди стали вставать, устало потягиваясь и зевая, с полусонными, разочарованными лицами. Молхо поискал взглядом беременную жену индийца — она поднялась на своих коротких кривых ногах, точно большая неуклюжая утка, улыбаясь ему, и он заметил легкое косоглазие в ее глазах. Снаружи сияли звезды и уже взошла луна, но было очень холодно. Он шел за женщиной молча, неся в руке свой портфель и стараясь идти медленно, чтобы не подгонять ее. Зрители не спеша расходились, каждый по своей тропе, и она тоже нашла свою и пошла все быстрее, словно увлекаемая своим огромным животом. «Какая нужна смелость и сила, — подумал Молхо, — чтобы ходить в кино, когда можешь в любую минуту разродиться!» Впрочем, даже если бы она стала рожать прямо сейчас, перед ним, на этой тропе, поздней ночью, ей нечего было опасаться — во многих домах еще горел свет, и поселок словно не собирался спать, скорее наоборот — он будто проснулся к какой-то новой, странной ночной жизни: то тут, то там мелькали силуэты поспешно идущих куда-то людей, многие несли в руках рабочие инструменты, где-то неподалеку послышался звук трактора. Какая-то загадочная и бурная деятельность происходила вокруг него.