В доме индийца тоже еще горел свет, и хозяин, ожидавший их у входа в пижаме прямо поверх брюк, казалось, совсем не удивился, увидев Молхо рядом со своей женой, как будто некий суд уже заранее приговорил гостя снова спать в их семье. Он встретил их очень оживленно и тут же негромким, энергичным шепотом поинтересовался, голоден ли Молхо, однако тот не хотел затруднять хозяев и согласился только разделить с ним стакан вина — сейчас, среди разбросанных повсюду книг, индиец показался ему человеком незаурядной интеллигентности. «Ваш Бен-Яиш уже на пути сюда, — сказал Молхо, — все только об этом и говорят». И индиец кивнул, хотя не видно было, чтобы местонахождение Бен-Яиша так уж занимало его в этот полночный час. Его жена достала свежее белье и освободила диван в гостиной, а сам хозяин, направившись в детскую комнату, осторожно поднял спящую девочку с постели и понес ее на руках, точно большую спящую птицу из слоновой кости, со сложенными крыльями, и Молхо бросился ему на помощь, поддержал ее тельце, ощутил его сонное тепло, увидел, что она вдруг открыла большие дремотные глаза, без очков, и посмотрела на него, и почувствовал, что вся его душа открывается навстречу этому ребенку. Тем временем мать перенесла постель девочки на диван, отец уложил ее там и укрыл, а на освободившейся кровати в детской разостлали свежие простыни и принесли туда наволочку и полотенце. И Молхо счастливо пробормотал: «Что делать, этот ваш Бен-Яиш всех нас запутал…»
Дверь детской закрылась. Окна и жалюзи были закрыты тоже. Постель девочки все еще хранила тепло ее сна. Он положил портфель на стол. На столе были разбросаны школьные тетрадки и книги. Ее очки лежали на них, открытые, и Молхо осторожно, с какой-то непонятной жалостью отодвинул их. Он все еще колебался, надеть захваченную из дому пижаму или просто снять брюки и лечь в трусах, но потом решил, что если не наденет пижаму, то с непривычки вообще не сумеет заснуть. «Ну вот, — с удивлением подумал он, — жена избегала ночевать в чужих домах, а теперь, едва она умерла, я уже второй раз ночую в этом доме…» В дверь постучали, он открыл, и беременная женщина протянула ему вторую подушку — ее глаза были опущены, как будто ей было неловко видеть чужого человека в пижаме. Молхо снова сказал шепотом: «Я понимаю, что ужасно стесняю вас, но что мне делать — он меня совсем заморочил». Она вышла, и он медленно лег, почему-то не чувствуя ни малейшей усталости, и подумал, что теперь не уснет, — перед ним плыли кадры из фильма, пахнущие куриным пометом, перемежаясь с воспоминанием о том, как беременная женщина идет в свете луны по залатанной асфальтовой тропке, переваливаясь, как утка, на своих коротких ножках, и с размышлениями об одинокой корове, спящей по соседству в коровнике, и с горькими думами о своей сексуальной обреченности, и с теплым ощущением маленького девичьего тельца, которое несут на руках, как птицу, таящую под крыльями золотое зерно чистейшего желания. И он начал яростно спорить со своим вечным призраком. «Почему именно здесь? — с горечью вопрошал он ее. — Чего ты хочешь от меня? С чего ты взяла, что я тебя убил?» Но он знал, что уже никогда не получит ответа, и тишина вокруг него уже навсегда останется абсолютной, потому что прошли те дни, когда рядом с ним всегда был человек, который знал и понимал его, даже на расстоянии, — даже когда он звонил с работы, она угадывала его мысли, его настроение. И вот сейчас он волен делать все, что ему придет в голову, и он поднялся, босой, в темноте, осторожно, одними кончиками пальцев, поднял со стола ее очки, посмотрел на них и вдруг поцеловал, согревая губами толстые линзы, увлажняя их своим дыханием, потом протер, так же бережно положил на место и, неожиданно почувствовав себя совершенно выжатым, снова лег, слыша за окном верещанье сверчков и далекое тарахтенье трактора, приготовившись к бессонной ночи, — и вопреки ожиданиям заснул и проснулся пять часов спустя, сначала не понимая, кто он, не ощущая под собой постели, не зная, где он, проснулся ли вообще, удивляясь, что сумел уснуть, что одолел еще одну ночь, но потом, как в далекие дни армейской службы, спохватившись, вскочил, быстро оделся, застелил постель, натянул туфли, спрятал свои вещи в портфель, открыл окно и выпрыгнул наружу, сразу оказавшись в мутном мире, наполненном рассеянным светом и душными испарениями, тянувшимися к далекой горе, — мире, готовящемся к рассвету, — и там, возле стены коровника, дрожа от холода, долго с наслаждением освобождался от накопившейся за ночь жидкости, потом вошел внутрь коровника, увидел корову, которая стояла без сна, как будто ожидая его, и, подойдя к ней, любовно постучал ее по твердому лбу, словно хотел удостовериться в ее бесчувственности, загнул ей уши, как два твердых куска картона, и вышел наружу, все с тем же своим портфелем в руках, заметив, что солнечный диск уже показался над холмом, словно выпрыгнув из-за дома Бен-Яиша, в котором, как он только сейчас увидел, все окна были открыты настежь.