В субботу он встал рано, но воздух уже пылал. Он натянул старую рубаху и штаны, закрутил белье в стиральной машине, потом спустился помыть «ситроен» и перекопать свой крошечный садик. В десять он позвонил теще, но та не отвечала, и дежурная тоже не знала ничего. Он сел подсчитать свои галилейские расходы, но сколько ни приписывал, итог получался оскорбительно ничтожным, и он от досады порвал все бумажки, снова отправился к стиральной машине, вынул и развесил белье, потом убрал в кладовке, выбросив старые банки с давно засохшей краской, решил было пойти под душ, но ему жалко было сбрасывать рабочую одежду, и он стал думать, что еще можно было бы сделать, но ничего не придумал и позвал младшего сына спуститься в вади. Они уже много лет не ходили туда вместе. Но мальчику было лень подниматься, и Молхо сначала расхотелось идти самому, но он тут же одернул себя, надел старые ботинки и решительно вышел из дома. Он начал спускаться по знакомой тропе, удивляясь, как быстро пожелтела молодая весенняя трава; сама тропа была завалена обрезками досок и обломками разрушенных стен, мешками с цементом, ржавыми баками для нагрева воды, в одном месте валялась даже старая, но целехонькая стиральная машина — убедительное свидетельство растущего благосостояния его соседей, — но чем глубже он спускался, тем больше природа брала свое, становясь такой, как обычно, — молчаливой, непокорной, упрямо и бурно рвущейся к жизни, — и вскоре уже полная тишина нависла над узкой извилистой дорожкой, которая теперь временами почти исчезала в густых зарослях. Залив и стоящие над ущельем дома скрылись из виду, заслоненные диким кустарником, ему казалось, что он попал в непроходимые джунгли, и его сердце забилось чаще. Он остановился, подумал было, не вернуться ли обратно — подниматься, наверно, будет тяжело, — но, прислушавшись к себе, понял, что сил у него хватит, в последние дни он даже почему-то чувствовал себя сильнее, чем прежде, и пошел дальше, пока не добрался до самого дна ущелья, где после зимних дождей вырос великолепный ворсистый ковер вьющихся растений, так и манивший поваляться на нем, — но Молхо удержался от соблазна, увидев, что земля под этим тонким зеленым слоем вся усеяна снесенными водой обломками — в одном месте белели даже кости какого-то околевшего животного. Через несколько шагов он снова увидел море и решил не возвращаться, а пойти наверх по противоположному склону, почти лишенному растительности, — там он мог выйти на западный Кармель и позвонить домой кому-нибудь из детей, чтобы подъехали за ним на машине. Идя вдоль вади, он наткнулся на трех женщин, которые весело пили чай, сидя на толстом коричневом одеяле, улыбнулся им и даже обменялся несколькими словами, потом пошел дальше и начал взбираться вдоль голого склона по другой тропе, круто поднимавшейся к стене жилых домов, венчавшей вершину невысокого холма. Солнце уже жарило вовсю, и подъем по этому незнакомому и очень крутому пути был утомителен, тем более что в самом конце тропа оказалась перегороженной проволочным забором, отделявшим двор первого дома от вади. Он с трудом преодолел заграждение, расплатившись за это порванными штанами и глубокой царапиной на ноге и сожалея, что затеял эту авантюру, — грязный и усталый, с пересохшим горлом и с разодранными штанами, он выбрался наконец на маленькую горбатую улочку, где увидел синагогу, откуда степенно выходили люди в кипах, — но никакого признака телефона-автомата. У него созрел план — сейчас он доберется до дома престарелых, незаметно прошмыгнет в комнату тещи, а уж там что-нибудь придумает.
Наклонив голову, он прошел через большую стеклянную дверь в начищенный до блеска вестибюль, где толпились старики в темных субботних костюмах, — они приветливо оглядывались на стеснительно пробиравшегося по коридору человека в рваной грязной одежде, очевидно принимая его за пришедшего что-то чинить рабочего и с удовлетворением отмечая, что это еврей, а не араб, — вошел в солидный, тяжеловесный, медленно ползущий лифт, поднялся на девятый этаж и постучался в дверь тещи. Ответа не было. Он попробовал повернуть ручку — дверь открылась, он вошел и с изумлением увидел, что обычно аккуратная комната теперь пребывает в полном беспорядке — на полу валяется открытый чемодан, на стуле висит брошенное наспех женское платье, на перилах маленького балкона лежат выложенные для проветривания подушки и перины, — и не успел оправиться от потрясения, как из-под простыней, лежавших на большой тещиной кровати, поднялась незнакомая ему женщина в просторной фланелевой пижаме — низкорослая, плотно сбитая, лет тридцати пяти, с большими, горящими глазами. Он тут же понял, что это дочь тещиной приятельницы — та, что, по рассказам тещи, доставляла ее подруге большие неприятности, потому что никак не могла прижиться в центре абсорбции и хотела вернуться обратно в Россию. Сначала ему показалось, что она в страхе, едва ли не в истерике от его неожиданного появления: нежилась себе в постели старухи и вдруг такое вторжение! — но потом он понял, что она, кажется, просто пьяна. «В такое время, летом, с утра?!»— поразился он, почувствовав весьма явственный запах спиртного. Оказалось, что эта русская почти не знает иврита, не говоря уже об английском или французском, — она лепетала что-то невразумительное, сама смеялась над собой и вообще показалась Молхо какой-то неестественно возбужденной.