За окном безмятежно сияло яркое синее небо, а эти двое, в комнате, никак не могли найти общий язык — он все пытался объяснить ей, кто он, а она пыталась объяснить ему, где находится хозяйка комнаты, не переставая при этом хихикать по поводу каждого ивритского слова, которое ей удавалось выдавить из себя, как будто каждое из них было чем-то невероятно остроумным. Однако в конце концов она отчаялась и, выведя его на балкон, ткнула пальцем вниз, где на траве позади здания, в нескольких шагах от небольшого бассейна, окруженного цветущими розами, загорали на цветастом одеяле его теща и ее подруга. Он кивнул, подумал было зайти в туалет, чтобы глотнуть воды из-под крана и утолить жажду, но тут же передумал, ему хотелось побыстрее покинуть эту пьяную женщину, он торопливо вышел в коридор, вернулся в лифт, но не спустился сразу донизу, а сначала остановился на пятом этаже, где располагалось отделение для больных, — там царила обычная торжественная тишина, только двери в палаты были настежь открыты из-за внезапно нагрянувшей жары и видны были суровые старцы, молча восседавшие у постелей своих умирающих родственников, листая пятничные газеты, — у него защемило сердце, когда он увидел такую знакомую ему обстановку, все эти прозрачные пластиковые мешочки капельниц, серые кислородные баллоны, кресла на колесах, на мгновение ему захотелось снова сесть рядом с каким-нибудь умирающим и тоже посидеть — молча, отдыхая, прикрыв глаза, — но тут одна из сестер заметила его и торопливо поднялась, как будто желая загородить ему вход, и тогда он приподнял порванную штанину и показал ей свою царапину. «Я зять госпожи Штаркман, — объяснил он шепотом, — я подумал, что вы сумеете оказать мне первую помощь». И она тут же завела его в маленькую, залитую солнцем амбулаторию, где ему продезинфицировали рану, посыпали ее каким-то теплым желтым порошком, напоминавшим пыльцу весеннего цветения, и даже перевязали большим бинтом — чувствовалось, что им доставляет удовольствие, в порядке исключения, возиться с простенькой царапиной здорового человека, — а сам он тем временем скользил наметанным взглядом по окружающим медицинским приборам, с удовлетворением убеждаясь, что в меру ограниченности своих материальных средств он тоже сумел обеспечить свою жену самым современным уходом.
Твердо ступая на перебинтованную ногу, он спустился обратно в вестибюль, отчетливо ощущая, что лето, подкравшееся, как всегда, незаметно и неожиданно, так и окружает его жарой, рвущейся изо всех окон, и, выйдя на заднюю лужайку, прошел, выпрямив спину, упругим и сильным шагом, прямо к двум старым женщинам, устроившимся на одеяле в углу возле бассейна, растроганно заметив, что жара совсем сморила его старенькую тещу, которая дремала, лежа в легком домашнем халате, бесстыдно расслабившись в летней нирване и широко раскинув венозные ноги, а ее русская подруга, склонив белую голову, в которой сверкали остатки золотистых нитей, сидит молча, явно напуганная этим неожиданно и непривычно палящим солнцем, и охраняет сон и покой своей подруги. Увидев Молхо, она тут же поднялась, встретив его своим обычным, легким и странным полупоклоном, и на этот раз даже представилась: «Стася», — с готовностью заговорив с ним на вполне приличном иврите. Он шепотом, чтобы не разбудить спящую, хотя и немного обеспокоенный ее подозрительно глубоким сном, объяснил ей, что с ним случилось, где он был и почему вдруг появился у них, с некоторой даже гордостью показав ей свежую повязку на ноге, рассказал о встрече с ее дочерью там, наверху, и спросил, почему эта молодая женщина никак не может прижиться в стране, но тут теща приоткрыла глаза, видимо услышав сквозь сон голос зятя, с удивлением посмотрела на него, и в ее серых от старости, размягченных солнцем глазах появилась какая-то насмешливая искра. Он повторил ей свой рассказ и снова продемонстрировал повязку, но она, казалось, не слушала, и тогда он стал рассказывать ей о внуках и внучке и увидел, что она едва держит глаза, расслабленная дремотой и зноем, еще немного — и совсем растает на солнце, — и его сердце вдруг сжалось при мысли, что эта старая женщина так спокойно наслаждается жизнью, лежа у бассейна под ярко-синим субботним небом, как будто уже совсем забыла о смерти своей единственной дочери.