Ури предложил ему чашку кофе, чтобы подбодрить перед обратной поездкой. «Может, останешься переночевать в Иерусалиме?» — спросил он. «Не могу, — сказал Молхо. — Мне в восемь на работу». Ури вышел в кухню, и Яара стала расспрашивать его — сначала о матери, потом о работе. Он рассказывал, пытаясь дать ей общую картину и не особо вдаваясь в детали, упомянул только о своей недавней инспекторской поездке в Галилею, в один из заброшенных городков развития. «Тебе приходится много ездить?» — спросила она, продолжая жадно курить. «Нет, — сказал он и объяснил: — До смерти жены я практически не мог отлучаться из дома». Она понимающе покачала головой, сочувственно глядя на него. В квартиру просачивался непрерывный шум огромного дома, сквозь стены доносились веселые, несмотря на поздний час, крики детей, — казалось, что с исходом субботы все в доме проснулись для новой жизни.
«Мы слышали, что у тебя был тяжелый год», — хрипловато произнесла она, помолчав, и снова сочувственно посмотрела на него. «Всего год?! — криво усмехнулся он, поднял на нее тоскливые глаза, но тут же снова опустил голову, уставившись на ее ноги. — Всего год? — Ему вдруг захотелось выплакаться перед этой женщиной. — Это тянулось семь страшных лет. И ведь это были не только боли, нет, боли никогда не были самым главным, главным был тот постоянный страх, который поселился в доме со дня ее первой операции. Нас все время сопровождал страх». Он перевел взгляд на открытое окно, как будто где-то там таился иерусалимский воздух его далекого детства, и вдруг остро почувствовал, что предает свою мертвую жену, жалуясь другой женщине. Вошел Ури. В руках у него был поднос с чашкой турецкого кофе и печеньем. Яара поднялась и принесла маленький столик, чтобы поставить поднос рядом с Молхо. «Без печенья, пожалуйста, — тут же отказался Молхо. — Я на диете». — «Ты на диете? Зачем?» — удивилась она, улыбнувшись, и Молхо ощутил радость от того, что она увидела его достаточно стройным. «Ну что ты, мне действительно нужно похудеть», — сказал он с таким жаром, что его собеседники, кажется, даже слегка удивились. Ури начал расспрашивать его о детях — что они собираются делать, его особенно интересовал младший сын, как будто тот мог стать источником неожиданных осложнений, коль скоро он так слабо учится и даже может остаться на второй год. «Может, стоит отправить его в какой-нибудь интернат? — неожиданно предложил он. — В Хайфе наверняка найдется хороший интернат. Что ни говори о наших ультраортодоксах, но интернаты у них просто замечательные». Разговор перешел на харедим. Молхо старался не повторять те выражения, к которым всегда прибегала его покойная жена, говоря на эту тему. Но его осторожность оказалась излишней. Ури, энергично раскачиваясь в кресле-качалке, говорил о своем окружении с такой открытой неприязнью, как будто был здесь совершенно посторонним, каким-нибудь кибуцником, а свою длинную бороду отрастил на армейской службе. Яара, не переставая прикуривать одну сигарету от другой, внимательно слушала его. Дым медленно плыл по комнате, вытягиваясь в окно, точно сероватое облачко, уплывающее в глубину ночи. Молхо с грустью заметил синеватые, слегка расширенные вены на ее ногах. «Ночные люди», — подумал он, видя, что позднее время совершенно не мешает им настроиться на продолжительную беседу. Ему, однако, предстояла еще длинная дорога в Хайфу, и поэтому он воспользовался первым же перерывом в разговоре, чтобы подняться с места. «А вы? Вам не приходится бывать в Хайфе?» — автоматически спросил он, как будто прощался с какими-то случайными новыми знакомыми, с которыми рассчитывал снова встретиться разве что через годик-другой. «В Хайфе мы не бываем, — быстро ответил Ури, тоже поднимаясь с места, — но теперь приедем обязательно. Возможно, что и Яара приедет навестить тебя», — добавил он, сердечно обнимая Молхо. Она неторопливо поднялась, и Молхо на миг испугался, что она окажется слишком высокой для него. Но когда она на прощанье тепло пожала ему руку, он вдруг ощутил, что его заливает волна непривычного счастья. Видимо, они заранее все решили, и теперь им не так уж важно, как он выглядит, что скажет и как будет себя вести. Они его уже выбрали. Это двое сильных, волевых людей, связанных могучей и бесстрашной силой взаимной преданности, как бывают связаны именно бездетные пары, вечные бродяги, готовые к любым переменам. В этот полночный час он готов был с полным доверием отдаться в их руки.