Оттуда они медленно пошли по шумной, расплавленной жарой улице, и тут он заметил, что она еле поспевает за ним, тяжело волоча ноги, — в молодости эта ее вялая походка, возможно, могла казаться кавалерам некой привлекательной особенностью, но у него сейчас вызвала только глухое раздражение. Он вдруг без всякого предупреждения свернул ко входу в знакомое ему жилое здание, поднялся с ней прямиком на второй этаж и вошел, все еще не говоря ни слова, в квартиру, превращенную в магазин, где в приятной полутьме пожилые белотелые дамы примеряли яркие купальные костюмы в кабинках с не задернутыми до конца занавесками. Подошла продавщица, и он посмотрел на свою спутницу, которая только сейчас поняла его намерения, густо зарделась, шагнула назад и вся напряглась. «Нет! — умоляюще обратилась она к нему, взволнованная, впервые назвав его по имени. — Нет, нет, это невозможно!» — «Не бойся, я уплачу, — прошептал он, — зато у тебя будет в чем купаться». Но она отказывалась наотрез, слабым, испуганным голосом, и в этой полутьме, в шелесте платьев полуодетых хайфских дам, рядом с вежливо склонившей голову, слегка улыбающейся продавщицей, вдруг показалась ему очаровательной. Ее седая красота тронула его сердце. Он еще пытался настаивать, даже схватил было ее за руку, но тут же отпустил.
«Ну тогда хотя бы платье! — подумал он. — Пусть бы купила хоть одно из этих легких, ярких платьев, выложенных в витринах, таких живых и модных». Этот выцветший сарафан с уже наметившимся на нем легким влажным пятном пота все больше удручал его, ее преданность этому сарафану с самого начала казалась Молхо чем-то в корне ошибочным — чего доброго, она вздумает надеть его и вечером, на концерт! Но он боялся снова испугать ее и поэтому предложил вначале спуститься в конец улицы, откуда открывался красивый вил на море, который жители Хайфы гордо именовали «панорамой» — отсюда видны были и горы, и залив, и гавань, — но, добравшись туда, они обнаружили весьма жалкую картину: над заливом висел туман, совершенно искажавший его форму, а Галилейские горы вообще скрылись в сероватой дымке хамсина, один только золотой купол Бахайского храма резко выделялся на склоне горы. Молхо был разочарован. «Осенью, — заверил он ее, — вид отсюда совершенно другой, можно увидеть даже отдельные дома в Акко, так близко и четко, словно какие-то игрушечные кубики, а горы видны как на ладони. — Он предложил ей выпить кофе в элегантном кафе внутри нового большого универмага, который открыли недавно в центре города, и повел ее между рядами платьев, брюк и женских блузок, то и дело задерживаясь — там пощупать ткань, здесь посмотреть на цену, — в надежде все-таки пробудить в ней энтузиазм. — Сейчас в моде все широкое, — то ли возмущаясь, то ли недоумевая объяснял он. — Нет никакой ясно выраженной линии, все разрешено, все открыто, в сущности, все можно сочетать со всем». Но она шла медленно, безучастно, все время слегка отставая от него, не обращая никакого внимания на одежду — возможно, опасаясь, что он снова начнет убеждать ее что-нибудь купить. Поэтому они оба почувствовали облегчение, добравшись наконец до мужского отдела магазина. Тут она выразила полную готовность задержаться, чтобы рассмотреть вместе с ним новые модели только что прибывших мужских рубах — полностью лишенные воротника, то ли в китайском, то ли в индийском стиле. Одна рубаха привлекла его взгляд, и он приложил ее к груди, спрашивая ее мнения, и к ним тут же подошел молодой продавец, который начал горячо убеждать Молхо примерить. «Скажите вашему мужу, — услышал он, уже стоя в маленькой кабинке за занавеской и застегивая пуговицы новой рубахи, — пусть не боится, что тут нет воротника, он привыкнет, зато это придает человеку совершенно новый вид!» И тут же услышал ее быстрый, даже чуть насмешливый ответ: «А зачем ему новый вид? Может, ему хорошо и в старом!» Ему понравилось, как она отбрила этого нагловатого юнца.