Он снова закрыл глаза, пытаясь унять бушевавшее в нем возбуждение. Его снова уносил тот поток, в котором он плыл уже несколько месяцев. Куда он несет его, к какому предназначению? А может, он просто безвольно плывет по течению без всякой цели? Что-то вдруг подсказало ему, что его спутница не спит — ее ровное дыхание нарушилось, и все ее теплое тело как будто напряглось и застыло. Да, это несомненно, она проснулась! В последние месяцы болезни жены он научился угадывать ее пробуждение раньше, чем она открывала глаза. «А что, если она прикоснется ко мне?» — со страхом подумал он. Все эти три дня она ничем не выдавала, что он ей как-то особенно нравится. Как будто все ее мысли были только о возвращении на родину, а он, Молхо, был для нее только удобным транспортным средством. Наверно, ему следовало сейчас повернуться к ней и дружески приободрить, но он боялся растормошить ее, ведь завтра им предстоял трудный день, и ей нужно было хорошо отоспаться. Он вдруг с удивлением услышал, что на улице идет дождь. Может быть, ее разбудил шум дождя? Тогда она скоро уснет снова, ведь это не какая-нибудь гроза, а просто монотонный дождь, он должен ее убаюкать. Но тут у него за спиной раздался вздох и зашелестело натягиваемое одеяло. «Может быть, ей хочется обнять меня, чтобы быстрее заснуть?» — подумал Молхо с некоторым беспокойством, потому что это означало, что он обязан что-то предпринять. Но за его спиной снова раздался вздох, и вдруг она рывком села на кровати, подтянув под себя ноги.
«Если она захочет ко мне прикоснуться, так тому и быть, — сказал он себе. — В конце концов, она ведь знает, что я не сплю и тоже лежу и прислушиваюсь к шуму дождя. Она может меня коснуться». И вдруг он почувствовал, что ее теплая рука действительно ложится ему на затылок. «Я не стану ее останавливать, — думал он. — Нет, я не стану. Я уже не возражаю. Но понимает ли она, что я не возражаю, или все-таки думает, что я сплю?» Он лежал с плотно зажмуренными глазами, свернувшись, как зародыш, но уже не уносимый потоком, а безвольный и мертвый, удерживаемый лишь сильными мускулами приговоренного, бесплодного лона. Маленькая теплая мягкая рука погладила его по затылку, как будто он был больной, или ребенок, или, может быть, больной ребенок, а потом он услышал, как она соскользнула с кровати, и сказал себе: «Я не стану возражать, если она придет ко мне», но она не пришла, а направилась в ванную комнату, закрыла дверь и затихла там, не зажигая света.
Он ждал. что вот-вот зажурчит вода, но оттуда не доносилось ни единого звука — ни шуршания отрываемой бумаги, ни стука передвинутого на полке флакона, ни шелеста гребешка, расчесывающего волосы, — ничего, кроме вечного шлепанья дождя за окном. Как будто маленькое животное окаменело, чтобы обмануть охотника. Он ждал, а минуты все шли и шли, и наконец он понял, что она просто спряталась от него в надежде, что он уснет. «Ну, что ж, в таком случае я усну, — самоотверженно сказал он себе, — хотя бы ради нее, — и вдруг почувствовал, что к его ногам возвращается утраченное тепло, и сон, который казался ему в эту ночь невозможным, неожиданно стал близким и реальным. — Поток несет меня, и я чувствую, что он меня уносит, уносит, уносит… — уже сонно думал Молхо, из последних сил гадая, должен ли он попытаться выманить ее из укрытия под одеяло, пока его самого не окутала густая паутина сна. — Но где она? — Сознание уплывало от него вместе с ощущением пространства и направления. — Что, она еще здесь или уже насовсем исчезла? Нет, этого не может быть. Ведь даже мертвые не исчезают насовсем».