В узком тесном вестибюле тоже было аккуратно и чисто, стены были облицованы красным деревом и украшены картинами и гравюрами, а также старинными картами городов и каких-то северных островов. Там и сям висели за стеклами старинные мечи и кинжалы. Здесь было интересно, этот пансион явно имел свое лицо, но Молхо вдруг почувствовал тоску по Парижу, по кузине жены, по ее ребенку, по снегу, по всей недавней парижской кутерьме. Неужто ему суждено в первый раз переспать с этой полузнакомой женщиной именно тут, в одной из этих немецких комнат? — гадал он, ставя на пол свой чемодан и вынимая паспорт. Впрочем, почему бы им не ограничиться просто упрочением своего знакомства, обменявшись какими-нибудь невинными поцелуями и объятиями? Конечно, было бы странно и глупо, если бы люди в их возрасте и с их жизненным опытом ограничились одними лишь поцелуями, но что поделать, если он все еще не ощущал в себе никакого желания, да и посещение Парижа тоже не прибавило ему пылкости, и теперь он не был уверен, что найдет в себе силу поцеловать и обнять ее в первую же их встречу, он ведь даже не знал, как она выглядит раздетой. Верно, морщинки на ее лице он уже видел, и хотя они были легкие и неглубокие, но как знать, какими они становятся дальше, и потом — откуда у нее начинается линия бедер? и какие у нее ноги? — нет, решительно все в ней было для него неприятной загадкой. Будь сейчас лето, а не зима, он бы все это разглядел. Он знал бы, что его ждет, что он сможет и чего не сможет, и не утомлял бы ее впустую. Его все время томил страх, что, если он ее разочарует, она вздумает отплатить ему потом на работе.