Водитель высадил его возле дома — улица была тихой и безлюдной, и он вспомнил, как в ночь смерти жены ждал здесь тещу. Как будто сто лет прошло с того времени! Дома было темно, он зажег свет и увидел, что их двуспальная кровать вернулась с балкона в спальню и завалена горой одеял, а его прежняя одиночная кровать передвинута к стене. Младший сын спал в своей комнате. Молхо разбудил его, поцеловал — что случилось? кто это занес кровать с балкона? Оказалось, что в субботу тут спали его друзья. «А как бабушка?» — спросил он с беспокойством. «В полном порядке». И сын, оказывается, несколько раз обедал у нее, а в пятницу она пригласила к себе и старших, Омри и Анат. Сидя на кровати, Молхо гладил сына по волосам, а тот все отстранялся, как будто ему было неприятно. «Я по вас соскучился», — сказал Молхо, и какой-то комок подступил у него к горлу, ему почему-то снова вспомнился тот несчастный в Берлине, который так страдал, опьяненный музыкой, ему захотелось рассказать сыну о нем, но сын хотел спать, потому что завтра у него был нулевой урок в школе.
На следующий день Молхо с утра позвонил теще, чтобы сообщить о своем возвращении. Они коротко поговорили, он передал ей привет от ее племянницы в Париже, но не хотел вдаваться в подробности, потому что собирался навестить ее после обеда. Она, однако, не выразила особого желания увидеться — зачем ему беспокоиться, у него, наверно, и так много дел, мы все равно увидимся в пятницу, тогда и расскажешь. Но он горел желанием поскорей выложить ей все. «Я ведь купил вам подарки», — радостно сообщил он. «Подарки?» — переспросила она с каким-то даже испугом.
Назавтра, после полудня, он приехал к ней в дом престарелых. День стоял теплый и солнечный. В блестевшей чистотой комнатке его уже ждали чайные чашки, сахар и сухие, вкусные коржики, из окна открывался вид на зеленое ущелье, рассекающее Западный Кармель, теща выглядела бодрой, хотя и несколько похудевшей, и ее глаза за толстыми линзами очков косили чуть сильнее обычного. Он тотчас достал из нейлоновой сумки подарки: белую ночную рубашку с кружевным воротником и палку для ходьбы, которую можно было сложить вчетверо, как волшебную флейту, показал, что это за вещь, и стал расхваливать: «Вам ведь палка не всегда нужна, верно, а эта хороша тем, что ее можно положить в сумку, а если всерьез понадобится, тут же достать и раскрыть». Теща казалась сбитой с толку и самим подарком, и его объяснениями, она как будто растерялась и даже слегка обиделась, и, как он ни старался, ей никак не удавалось самой раздвинуть и собрать это телескопическое чудо. В конце концов она положила новую палку в сторону, поблагодарила и с виноватой улыбкой пообещала еще потренироваться. Тогда он извлек из сумки свой последний подарок — флакон духов, купленный в Орли, — и показал, что это те самые духи, которыми она была так довольна, когда дочь привезла их ей из своей последней поездки в Париж.
Она покраснела, сняла очки, взяла флакон в свои старческие, с прожилками, руки, посмотрела на наклейку, как будто хотела что-то сказать, но сдержалась — она всегда держала себя в узде, — снова поблагодарила и отложила подарок в сторону, и Молхо, наслаждаясь чаем и сухим печеньем, стал подробно рассказывать о Париже, о племяннице с мужем, об их малыше и о том, какая она всегда спокойная, веселая и счастливая, совсем не похожа на свою двоюродную сестру, которая всегда была настроена скептически и всем недовольна. Теща понимающе кивала головой, и от этого ее жесткие седые волосы, слегка растрепавшись, падали ей на лоб. А Молхо рассказывал все подробнее — о парижском снеге, о каждом своем дне по отдельности, о посещении Оперы, какой замечательной оказалась музыка Моцарта, — и теща, склонив в его сторону заснеженный куст своей головы, старательно следила за его рассказом, время от времени глядя в окно, где солнечный день постепенно переходил в ласковый прозрачный вечер и на кустах в ущелье розовели под вечерним светом кончики листьев. Молхо удивился: «Подумать только, здесь зима уже кончилась, а там такой снег!» — но она сказала: «Не торопись хоронить зиму», и тогда он перевел разговор на младшего сына: «Как он тут ел, как он себя чувствовал?» — и спросил, что слышно у них в доме престарелых и не произошло ли чего-нибудь в его отсутствие. Он назвал нескольких стариков, которых упоминала его жена, но оказалось, что никто из них не умер.
У него вдруг проснулась надежда, что она пригласит его остаться на ужин, но она даже не намекнула, напротив, казалось, хотела поскорее с ним попрощаться, он же не спешил прерывать их общение, ему была приятна их близость, ведь, что ни говори, они вместе пережили недавно большую утрату, и он полагал, что даже теперь, когда все уже кончилось, между ними сохраняется глубокая связь, и поэтому поудобней устроился в кресле, глядя, как полумрак все глубже вползает в ее старческие морщины, и вдруг с неожиданной откровенностью сказал: «А ведь я побывал и в вашем Берлине!» — как будто ездил туда специально ради нее. «В Берлине?» — удивленно и даже как будто с огорчением переспросила она. «Да, в Берлине», — подтвердил он, ведь они с женой никогда не ездили туда, она ни за что не хотела туда возвращаться, вот он теперь и решил сам заглянуть в этот город. «И ведь там все так близко — Париж, Берлин», — сказал он беспечно, словно показывая ей этим, что теперь он свободен и отныне нормы поведения будут уже не те. «Один?» — удивилась она, но он не хотел огорчать ее: «Один», — сказал он и рассказал ей, что существует такая туристическая фирма, которая возит людей по Европе слушать оперы в разных местах. Он тут же почувствовал, что его внезапный интерес к опере показался ей странным, чуть ли не извращенным, и даже вызвал ее враждебность, хотя она и на этот раз сдержалась, только опустила голову, словно примирившись с тем, что теперь ей придется выслушать его рассказы об опере, но он вместо этого начал расспрашивать ее о Берлине — что она помнит о том времени, когда они там жили, и где именно они жили, — но оказалось, что она уже не помнит, как называлась их улица, только район, и ему почудилось, что она почему-то уклоняется от конкретных ответов, но он не хотел уступать и поэтому вытащил карту Берлина, которую дал ему студент в пансионе, и разложил перед ней, попросив, чтобы она нашла на ней свою улицу, и она, все еще взволнованная и даже напуганная его неожиданным посещением Берлина, смущенно посмеиваясь, спросила: «Улицу?» — и, положив карту вверх ногами, принялась искать, жалуясь на слишком мелкий шрифт, потом пошла искать другие очки, для чтения, и Молхо попытался помочь ей, перевернув карту и показав отмеченный красным кружком пансион, где он жил, и Берлинскую стену, но она как будто не хотела ни смотреть, ни узнавать что бы то ни было: «Там ведь все изменилось, все было разрушено, теперь, наверно, все построили заново», — и наконец, словно смирившись с его настояниями, отложила карту, пообещав ему спросить у своих приятельниц и попробовать вспомнить самой.