Последний дневной свет еще освещал улицу, но уже проснулся вечерний весенний ветер, с запада медленно наплывали на город сероватые облака, и, идя к машине, Молхо думал: «Да, теперь я одинок и свободен и могу выбрать себе новую жену, да хоть и две, было бы желание». Проходя мимо автобусной остановки, он увидел плакат с полуобнаженной женщиной и снова с улыбкой вспомнил, как эта старая белка сказала ему там, в том шумном погребе, вся дрожа от возбуждения: «И поэтому вы ее убили, мало-помалу». «Интересно, — спросил он себя, — теща тоже так думает?» Возможно ли? Ведь она же была ему все это время верной помощницей! Хотя, правда, в последнее время она явно стала его почему-то избегать. Он вдруг вспомнил, по какой-то непонятной причине, как восемь или девять лет назад жена хотела бросить его и даже ушла из дома на день или два, но потом все же вернулась — он был тогда спокоен, знал, что она вернется, — дети были маленькие. И он снова ощутил легкую тоску — ему вспомнилось, как она угрюмо и бессильно лежала в своей постели, слушая музыку или читая. «Что осталось от нее сейчас?» — подумал он и гневно стиснул кулаки, потому что вдруг увидел в воображении ее гниющее тело, почему-то напоминавшее шершавую обложку старой книги. Он почувствовал, что ему совсем расхотелось ехать домой, лучше он, пожалуй, еще немного пройдется по этому району, говорят, тут недавно открыли новый супермаркет, можно зайти посмотреть, ведь у него теперь сколько угодно свободного времени. Но, выйдя из супермаркета и уже возвращаясь к машине, он вдруг с удивлением увидел тещу, которая сидела на автобусной остановке — сухая и седая, в своем старом пальто, в красной шапке и со старой палкой в руках, поблескивая стеклами очков. Почему же она не попросила, чтобы он ее подвез? Он смотрел на нее как зачарованный, пока не услышал шум автобуса, всползающего на подъем, — автобус остановился возле нее и открыл дверь, и она, такая прямая и быстрая, словно впереди у нее еще тысяча лет, поднялась по ступенькам с проездным билетом в руке и исчезла внутри. «Нет, лучше мне и правда пореже с ней встречаться. — с обидой подумал он. — Может, я ее пугаю. В конце концов, даже жена перед смертью не так уж просила за ней следить».
В эту пятницу, по окончании предсубботнего ужина, когда со стола убрали грязную посуду, теща достала свои очки для чтения и, развернув на столе его карту, показала ему приблизительное расположение их дома в Берлине — сбоку было печатными буквами и неизвестным Молхо шрифтом написано название улицы. Та маленькая старушка, русская подруга ее юности, что недавно приехала в страну, до войны жила в одном с ними районе — ее муж тогда работал в советском посольстве в Германии — и теперь помогла ей найти эту улицу, но оказалось, что она была далеко от гостиницы, по другую сторону стены, в Восточном Берлине, — внутреннее чувство обмануло Молхо. Но зачем ему это место, спросила теща, разве он собирается снова в Берлин? Нет, чего вдруг? Он просто хотел знать, раз уж его туда случайно занесло, вот и все. Все это не важно. Он просто подумал, что ей будет приятно услышать, что он побывал там, где родилась его жена. Теща подозрительно посмотрела на него, в ее глазах появился какой-то непроницаемый металлический блеск. Со времени его возвращения из Европы она явно стала относиться к нему более критично, и, желая ее успокоить, он осторожно спросил, как поживает ее подруга — теща много занималась ею в последние месяцы. Ему казалась странной и немного смешной эта дружба, возобновившаяся с таким пылом после пятидесятилетнего перерыва. Иногда он думал, что теща взяла эту новую эмигрантку под свое крыло только затем, чтобы немного отдалиться от него, а может быть — и от внуков, которыми она почему-то тоже была недовольна. Вот и в этот вечер она не захотела посидеть с ними после ужина и посмотреть новости, а заявила, что ей нужно вернуться домой как можно скорее.