Индиец, по-прежнему небритый, но уже в брюках и черном свитере, который еще больше подчеркивал его смуглость, вошел в комнату, неуверенно, будто гость в собственном доме, оглянулся по сторонам в поисках свободного стула и как-то скованно сел, прямой, как палка, а девочка тотчас, в точности повторяя его движения, уселась рядом с ним, словно хотела его защитить. Молхо заметил, что она слегка косит. Он снова улыбнулся ей, но она и на этот раз ему не ответила. Он глянул в окно, в котором теснились окрестные горы, вздохнул, вынул из портфеля свои папки, разложил их на столе и вдруг почувствовал, что очень устал. «Сколько лет вашему поселку? — спросил он индийца, который с любопытством следил за его движениями. — Мне почему-то кажется, что я уже бывал здесь когда-то, — может, мы тут ночевали на каком-нибудь армейском переходе». Выяснилось, что деревню действительно заложили в начале пятидесятых годов, но поселенцы дважды бросали это место и уходили в город, и только в конце пятидесятых сюда привезли несколько семей евреев из Индии, а потом к ним присоединились несколько иммигрантов из Туниса и несколько израильтян, но те, впрочем, так и не прижились, и вот с тех пор поселок как-то держится. Молхо посмотрел на девочку: она сидела так же напряженно и прямо, как ее отец, внимательно прислушиваясь к его рассказу, — маленькое, трогательное существо, с еще плоской детской грудкой, ее нежная смуглая головка, охваченная рамкой окна, четко вырисовывалась на фоне белых облаков, висящих над горами. «Странный ребенок, — подумал Молхо. — А может, я просто уже очень давно не присматривался к девочкам ее возраста». «Какое же у вас тут население? — продолжал он расспрашивать хозяина. — Все религиозные, наверно?» Оказалось, что уже не очень. В субботу еще стараются посещать синагогу, но иногда просто отсыпаются за всю неделю или отправляются на работу. «А где тут работают?» Раньше в основном выращивали кур, но с восемьдесят второго, когда спрос на яйца упал, все забросили это дело, и женщины теперь работают в большинстве на фабрике в Кирьят-Шмона, а мужчины как могут обрабатывают землю, но есть уже и безработные. Все разваливается понемногу, но люди боятся уйти, потому что в других местах не лучше. «Скажите, а вот эти финансовые отчеты, это вы их писали?» — вдруг нетерпеливо перебил Молхо и раскрыл свои папки, решив, что этот индиец, возможно, попросту хочет разжалобить его, чтобы как-то оправдать свой подлог и растраты. «Нет-нет», — мягко возразил хозяин. Он ведь уже объяснял — он вовсе не бухгалтер, он только помогал Бен-Яишу в расчетах, а вообще-то он преподает в школе арифметику, вернее, преподавал, потому что с тех пор, как он заболел, врачи запретили ему работать в школе, и вот Бен-Яиш попросил его помогать ему в финансовых делах, проверять отчеты, «А чем вы болеете?» — поинтересовался Молхо. Оказалось, что хозяин не знал даже, как называется его болезнь, как будто он вообще не интересовался ею. Просто его время от времени вызывают в больницу в Хайфе. Молхо оживился: «В какое отделение, кто там вас лечит?» Но тот и здесь ничего не мог толком объяснить. Он приходит туда, проходит в одну дверь, ложится на кушетку, у него берут кровь, что-то ему вливают, и он выходит из другой двери, вот и все. «Дело в том, что я хорошо знаю эту больницу, — сказал Молхо, пытаясь выудить из него еще какую-нибудь информацию. — У меня жена умерла полгода назад, от рака». Но тот не подхватил или не понял брошенный ему намек, и тогда Молхо сам стал рассказывать о болезни своей жены — он видел, что девочка слушает его с интересом, нервно подрагивая смуглой ногой, и поэтому говорил и говорил, словно не в силах остановиться, — он действительно давно уже никому не рассказывал об этом и теперь почти с удовольствием припоминал все детали тех последних месяцев и ту маленькую больничку, которую организовал у себя дома, чтобы обеспечить умирающей жене наилучший уход. «И она действительно умерла дома?» — спросила вдруг девочка, удивленно глядя на него. «Конечно, дома, — ответил ей Молхо. — Причем она почти не страдала». И тут ему неожиданно почудилось, что он и с этой девочкой уже встречался, когда был здесь во время той своей армейской службы, тридцать лет тому назад. «Она у вас единственная?» — повернулся он к ее отцу. Тот ответил: «Да, пока единственная, но мы надеемся, что вскоре у нее будет брат или сестра», — и, улыбнувшись, обнял дочь и прижал ее к себе. Молхо с минуту молча смотрел на них, потом спросил, не найдется ли у них стакан воды. «Конечно! — воскликнул индиец. — Но может быть, вы выпьете сока?» — «Можно и сок, — ответил Молхо, и девочка с танцевальной грацией выскользнула из комнаты. — Какая милая у вас дочь, — заметил он. — Сколько ей?» — «Одиннадцать», — сказал отец. «Всего-то! — поразился Молхо. — И ей уже нужны очки?» — «Не совсем, — улыбнулся индиец. — Это она сама придумала. У нее небольшое косоглазие, и ей кажется, что в очках этого не видно». Девочка вернулась и поставила перед Молхо большой стакан мутноватой светло-желтой жидкости, и отец сказал ей: «Ты недостаточно размешала!» — но Молхо сказал: «Ничего, не важно», — снова и так же остро ощущая, что ему ужасно хочется прикоснуться к этому смуглому тоненькому тельцу, — но она выглядела такой взрослой и серьезной, что ему показалось невозможным как будто бы по-отцовски погладить ее по плечу. Он отхлебнул чуть горьковатый сок и обратился к индийцу, который все это время сидел молча и неподвижно, как статуя, так и не глянув на бумаги, которые Молхо разложил перед ним, словно ожидал, что незваный гость вот-вот исчезнет или растает в воздухе. «Боюсь, что у вас будут неприятности. Вы рискуете не получить больше никакой финансовой поддержки. Мы можем оставить вас без гроша». — «Но почему?» — удивился индиец. «Потому что у вас нет никакого порядка, ни в чем», — и Молхо стал перелистывать бумаги. «Но ведь тут все правильно», — едва слышно прошептал индиец. «Ничего тут не правильно, — возразил Молхо. — Даже отдаленно не приближается к правильному. Тут пахнет нарушением закона, и это может закончиться в полиции. — Он говорил возмущенным тоном, хотя внутренне был совершенно спокоен и не испытывал ни малейшего раздражения. — Что он себе думает, этот ваш Бен-Яиш?! Назначил мне встречу, я специально приехал, а его нет!» — «Он приедет, он обязательно приедет! — взволнованно воскликнул индиец. — Вы можете подождать его здесь, у нас. Мы сразу же увидим, когда он приедет, из нашего окна виден его дом», — и он наклонился к окну, указывая на небольшой дом, одиноко стоявший на склоне горы, — вокруг не было ни сада, ни малейшего признака зелени, одни камни. «Может, я подойду туда и спрошу у его жены, где он?» — сказал Молхо. «У него нет жены». — «Как, он не женат?» — «Да он еще молод, ему еще и двадцать три не исполнилось». — «Двадцать четыре, — торопливо поправила девочка, тревожно прислушивавшаяся к их разговору. — У него скоро день рождения». Отец улыбнулся ей. «Бен-Яиш любит детей, и они его любят», — объяснил он. Оказалось, что этот Бен-Яиш появился в поселке года два назад, приехал как подменяющий учитель, но потом привязался к этому месту, начал проводить разные мероприятия, доставал деньги для поселка и так пришелся всем по душе, что год назад его выбрали председателем местного совета. — поселок разваливается, времена тяжелые, люди по горло залезли в долги, а Бен-Яиш ухитряется доставать для них все задешево, а то и вообще задаром. «Но что же он для вас достает?» — удивился Молхо. «Да все. Семена. Корм — для кур, для коров. И дешевую одежду». — «И продукты тоже», — напомнила девочка. «Да, и продукты». — «Продукты? Какие продукты?» — «Консервы и мясо». — «И мороженое, и конфеты», — торопливо добавила девочка. Она, видимо, и в самом деле очень любила этого Бен-Яиша. «Но откуда? Каким образом?» — обеспокоенно спросил Молхо. «Выпрашивает в разных фондах и организациях, где ему случится бывать в городе, — объяснил индиец, — он часто бывает в Тель-Авиве, делает там в университете вторую степень». — «Но тут ничего об этом не сказано!» И Молхо возмущенно показал на разложенные по столу бумаги. «Нет, это он не записывает, это ведь не входит в официальный бюджет, — пытался объяснить индиец. — Это добавка». Теперь уже Молхо почувствовал настоящий гнев. «Нас это не касается, пусть достает для вас, что хочет, но вот он пишет здесь о какой-то дороге, которую он якобы проложил за десять миллионов, и о каком-то парке,