Ему объяснили, как добраться до главной дороги, и он медленно тронул с места. Через несколько километров он остановился и вышел протереть переднее стекло, потом вернулся за руль, погасил свет в машине, и ему вдруг почудилось, будто жена сидит рядом с ним, запрокинув голову назад, как сидела минувшей весной, когда ее шейные позвонки уже были поражены болезнью, — он старался тогда ехать очень медленно, чтобы не трясти ее. Он не осмелился повернуться к ней, лишь уткнулся лицом в рулевое колесо. Нет, это невозможно! Я не виноват. Это все от одиночества. Это одиночество меня убьет.
Обратный путь оказался короче, чем он думал, — на этот раз он нигде не останавливался и не искал дорогу, да и на шоссе почти не было движения, он все время шел на большой скорости, через сорок минут свернул уже на автостраду Акко — Цфат, и перед ним раскинулся залитый огнями Хайфский залив. Перекресток у Кармиэля он проехал на скорости, даже не подобрал одиноко стоявшего солдата, который отчаянно махал ему рукой, — сиденья в новой машине еще не были зачехлены, и Молхо опасался, что солдат повредит ему обивку своим автоматом. Дома он нашел младшего сына, который готовил уроки в своей комнате, а не сидел, как обычно, тупо и отрешенно перед телевизором. Мальчик явно привык быть один дома, уже не стремился побыстрее удрать. Молхо вошел в кухню и с удовольствием увидел, что сын не стал, как раньше, открывать новые консервные банки, а удовлетворился тем, что было в кастрюлях. Он положил и себе, поел и помыл посуду. Потом он немного поговорил с мальчиком, и тот, казалось, даже чуть открылся ему навстречу — стал рассказывать о школе, о товарищах; нет, он явно изменился к лучшему. Уже лежа в постели, сын вспомнил, что звонила бабушка. «Что она хотела?» — обеспокоенно спросил Молхо. Оказывается, она хотела спросить, знает ли он кого-нибудь в отделе иммиграции Еврейского агентства. «В отделе иммиграции? — удивился Молхо. — Чего вдруг?» Он еще немного покрутился по дому, но даже тишина и пригашенный свет не клонили его в сон. Приходилось терпеть эту полную ясность посреди ночи. Мысль о съеденном в поселке подозрительном мясе уже покинула его. А вот воспоминание о сладком и долгом сне продолжало стоять в памяти, и ощущение было такое, будто все клетки его тела буквально вывернулись наизнанку в сладостной истоме. Он даже не пытался лечь. Безнадежно. Он посидел, обдумывая, что написать в завтрашнем отчете, потом взял семейные альбомы и начал их листать. Вот его дети, еще малолетние, вот фотографии его свадьбы и его собственные фотографии, а вот старший сын, уже студент, и младший, гимназист, и фотографии его родителей и двоюродных братьев, а вот и он сам — изумленный младенец на белой подстилке. В час ночи он лег и долго лежал с открытыми глазами, пока не уснул.