Через полчаса Змей, уже изрядно набравшийся, и сыто отвалившийся на спинку стула, с новой спичкой во рту, опять начал разговор про неё.
– Красивая у тебя девка, Олежка, но все ж трех пузырей не стоит. Поди ж, и не умеет ничё… Загнул ты цену. – Он перекидывал спичку из одного угла рта в другой, и улыбался. Так страшно Тасе не было никогда. За что три пузыря? За неё? В каком смысле?
– Ты, Сидор, не бузи. Один пузырь ты в свое же рыло влил. А девка молодая, зато свежак, не порченая. Соображать надо. – Второй крепыш, рыжеватый, с конопатыми щеками, довольно улыбнулся, и протянул руку к Тасиному лицу.
Тут девочка уже совсем поняла, что сейчас будет и с задушенным всхлипом кинулась к двери. Но сильные потные руки двух крепышей подхватили её и поволокли к кровати, один попутно лапал за грудь, второй больно ухватился за бедро, задрав юбку. Девушка нагнула голову и впилась зубами в руку, обхватившую её через плечо за грудь, бандит от боли разжал руки, а второму она заехала ногой в живот и чуть ниже, и он согнулся. Девочка подскочила к столу, схватила нож и закричала:
– Не подходите, гады! Я вас всех порежу! – Но уже оправившиеся мужики, щерясь желтоватыми зубами, шли к ней с двух сторон. Вот потная рука попыталась схватить её за предплечье, и заставить бросить нож, тут девушка, чувствуя, как красная пелена застилает её глаза, крест-накрест замахала ножом, раздались маты, охи и на голову ей обрушилось что-то тяжелое.
… Очнулась она на полу, сразу стала ощупывать себя – платье и трусики были на ней, значит, изнасилования не было. Она подняла голову и обмерла, возле печки кровавой грудой тряпья лежали два крепыша-бандита. Раззявленные рты, пустые глаза, и лужи крови под ними. Отец, мертвый и с перерезанным горлом, лежал у кровати. В ушах тоненько зазвенело, мир качнулся и поплыл. Она с трудом удержалась в сознании, медленно подняла руку – в правой руке у неё был зажат нож, старый отцовский охотничий нож, которым час назад она резала колбасу и селёдку… Кровь была и на ноже, и на руке. Кровь была везде, с душно-металлическим запахом, липкая и даже в свете тусклой лампочки неестественно ярко-алая, как будто светящаяся. Девочка сглотнула подкативший ком тошноты и попыталась встать. Надо же скорую… милицию…
– Сильна ты, девка! Трех мужиков размотала, как щенков! – Тася подняла голову. Длинный так и сидел на своем месте, так же невозмутимо подцепляя кусочки селедки, и забрасывая их в рот, со вкусом жевал. Желудок Таси скрутило спазмом, и она попыталась встать, зажимая рот окровавленной рукой и пачкая лицо алой жидкостью. Длинный подскочил, помог подняться, довел до рукомойника, поддержал, пока её рвало, потом помог вымыть руки и лицо. Она уперлась лбом в стену и попыталась дышать, выходило плохо…
– Не может быть, я не могла зарезать троих мужиков… И папу… Как же папу… – Все было нелепым кошмаром, мир кружился все быстрее, звон в ушах становился оглушающим, вот сейчас она проснется… вот-вот…
– Папка твой, сучонок, тебя табуретом по голове хотел вдарить, ты просто отмахнулась, и ему по горлянке – раз, случайно. А этих двоих, как капусту потом покрошила. Я слышал, бывает такое, амок называется. Когда человек бешеным становится. А ты не помнишь ничего? – Говорил участливо, смотрел прямо, но душа не верила, не верила… – Бежать тебе нужно девка, бежать. До утра чтобы далеко была, за троих много дадут, а то и вышак. Собирай вещички, бежать надо. – Глаза длинного дядьки обежали их нищенскую комнатку, и она увидела в его глазах – какие тут вещи? Что собирать?
– У меня вещи у соседки. Тетка Олимпиада разрешила к ним унести все ценное, и деньги на еду. –Девочка говорила на автомате, тихо и невнятно.
– Так, подруга, это твои дела. Иди к бабке, или беги голой. Я сейчас пойду, найду машину, до вокзала доехать, у тебя минут двадцать на сборы. – Он вышел, тихо прикрыв дверь. Тася так и стояла, уткнувшись в стену, только слезы текли по лицу. Дрожали и ноги и руки, дрожь и холод охватили все внутри, только голова горела в огне.
Почти на ощупь она дошла до двери соседки и тихо постучалась – сил не было. Но бабушка Тольки не спала, видимо слышала шум сквозь стену. Она быстро втянула девочку в комнату:
– Что случилось, Тасенька? Отец буянит? – Шепотом спросила, чтобы не будить внука.