– Так, подруга, ты газом пользовалась когда? Нет? Тогда я сам, не трогай ничего. – Тася села у стола, опершись локтем о столешницу и молча наблюдала, как парень ставит чайник, идет разжигать титан.
Ей налили кружку чаю, щедро сыпанули туда три ложки сахара. Подсунули ломоть хлеба с маслом.
– Ты, подруга, пей чай, потом иди мойся, вода уже согрелась. Осторожно, не обожгись только, и ложись спать. Поговорим завтра. – Поговорить им было нужно. Потому что Тася не верила, что она убила, тем более отца. Ей казалось убийство, это как черный мазут, расползается по душе, марая её и уничтожая все доброе в мыслях и сердце. В себе она этого не ощущала, её душа, сердце и мысли были теми же, она не чуяла в себе зла, грязи, и жестокости.
Может они сами – друг друга? А отца? Вопросы так рвались из неё, но всю дорогу Длинный не давал ей открыть рот, шикая и кивая на окружающих. Она тоже боялась, что их услышат, и все время молчала. Молчала и думала, вспоминая отца – не то животное, которое продало её за водку в прямом смысле, а того, который был веселым и молодым, и подкидывал её к потолку. Или подхватывал мать вместе с ней на руки, и кружил вокруг.
Она механически выпила чай, съела хлеб, так же механически помылась. Платье оказалось грязным, и даже с кровавым пятном, сейчас уже буро-серым, на боку. Она открыла дверцу титана и засунула платье в огонь. Только потом поняла, что выйти не в чем.
– Эй, как тебя там… Длинный! – Неуверенно позвала хозяина, стоя у двери.
– Чего тебе? – Раздалось из коридора.
– Мне одеть нечего, я одежду взять забыла. – Смущенно сказала Тася.
– А, там на крючке простынь, завернись в неё. Я тебе вместо полотенца повесил. – Она завернулась с ног до головы в старую простынь и вышла. Чемодан был в комнате, Длинный шумел в кухне. Торопясь и путаясь в белье, девочка оделась и выдохнула.
И все-таки этот день закончился. День, который растянулся больше чем на двое суток. День, в котором были весёлые споры с Толиком о географии, и смерть отца, и бегство, и чужой человек за стеной, страшный и… единственный, на кого она может надеяться.
Сон был темным, повторяющимся, и страшным – татуированные волосатые руки тянули её в разные стороны, темнота глотала их обладателей, и снова кисти с татуировками тянули к ней свои пальцы, мерзкие как черви, живые и жуткие.
***
… Анатолий Иванович остановил чтение протокола после вопроса: «Вы сказали соседке, что уезжаете, потому что убили своего отца?
– Нет, не помню… вроде бы я сказала ей, что отец продал меня пьяным дружкам, а я убежала.»
Значит, бабушка знала о том, что случилось. Но ведь она ни словом, ни взглядом никогда не дала понять, что ей известна причина исчезновения Таси. Он вернулся к моменту убийства, там следователь особенно сделал упор:
«Так сам момент убийства вы не помните? Или вы утверждаете, что не убивали этих людей?
– Я не знаю, я пришла в себя на полу, в руке у меня был нож, а они все мертвы».
И здесь Анатолий был уверен, что девчонку обманули, он помнил её хорошо, она не была спортивной, сильной или высокой, среднего роста, довольно хрупкая, не тощая, но жилистая, потому что много работала, но силы убить троих мужиков сразу? Это просто смешно. Удивительно, что следователь так спокойно принимает эту версию, и даже оказывает давление на девушку, фактически обходя тот момент, что она в этот момент в комнате была не одна.
Сам вернулся к заключению экспертизы, и уже зная, что ищет, стал внимательно вчитываться, – и что и следовало доказать! – эксперт писал, что удары были нанесены человеком, ростом выше пострадавших, а таким был только Длинный, как его называла девочка. Почему он не привлек внимания следствия? И как все же Тася попала на допрос, если тогда в 1974 году бежала с этим человеком в Красноярск?
Глава 8
После исчезновения Таси ему пришлось туго. У Толика совсем не было друзей, только приятели. И то, только если отдавать мелочь с обедов, или таскать из дома вкусняшки. Еще ценились сигареты, и они раньше вместе с Тасей выносили пацанам три-четыре штучки, стянутые из пачки у дяди Олега. Это было просто и безопасно, а воровать один он не мог, и потому его били. Не сильно, но часто и обидно. И еще он все время вспоминал Тасины слова – ты станешь таким, как они. И он все больше не хотел стать таким, как дворовые ребята.
Потому сперва пошел в кружок авиамоделирования в доме Пионеров, потом на дзюдо, и когда в 14 лет его приняли в комсомол, активно включился в общественную работу. Он и стенгазеты рисовал, и в агитбригаде пел и танцевал, и на сельхозработы выезжал. Пришлось подтянуть успеваемость, пробиться комсорги сперва класса, потом школы. И к поступлению в институт у него уже был отличный имидж, положительная характеристика, вкупе с высоким баллом. Буквально с первого курса он стал комсоргом, и не только своей группы, а всего курса.