Алевтина закончила институт с горем пополам, на тройки и четверки, но работать по специальности не пошла. Дом, безделье и магазины с портнихами, редкие выходы на концерты и выставки, либо с мужем, либо с Галиной. Потом жена сама захотела детей и через пару лет у них появился сын Потап, потом дочь Алиса, а после – отдельные спальни стали обыденностью.
В новом доме, уже в ближнем Подмосковье, дизайнерском трехэтажном строении безумной планировки, было полно прислуги – горничные, поварихи и садовники, гувернантки детей, у Алевтины появилось свое царство, где она была владычицей. Теперь у неё был целый автопарк, у каждого из детей машина с водителем, и она свободно выезжала из дома. Но никогда одна. Галина, одетая не хуже хозяйки, везде сопровождала её в качестве родственницы и подруги. Они не подружились, нет. Но по-прежнему, всего пару бокалов вина хозяйка могла себе позволить на выезде. А дома, в ванне с лепестками и после массажа, даже целую бутылку.
Наверное, некоторые из этих массажистов и фитнес-тренеров, наверное, периодически спал с его женой, но Галина следила, чтобы это не зашло далеко, и при малейшем подозрении на чувства и возможные последствия, с красавчиком расставались, внезапно и навсегда. Такая политика в семье себя оправдала, у его жены была безупречная репутация жены и матери, дети получали первоклассное воспитание, без поблажек, а сам Анатолий был неуязвим для врагов – попытки накопать компромат натыкались на «чистую безупречную» картину жизни большого олигарха. И давно не было в живых тестя и его, быстро сдавших позиции друзей, выросла новая плеяда молодых и борзых, но старые киты, навроде Денисова, так и держали в руках основную часть экономики страны, сами оставаясь в тени и появляясь только несколько раз в году на светских приемах.
Сам – давным-давно мальчик Толик – не жил монахом, но и это скрывалось тщательно. Были женщины на ночь, были на несколько лет – условие одно – никаких детей и обязательств. Платил он щедро, отпускал по первой просьбе, и недостатка в женщинах не имел никогда. И никогда, ни с кем никуда не выезжал, не выходил, и, благодаря службе охраны, ни разу не спалился. Потому что служба не забывала следить, никаких фото-, видео-, звонков и смс, любых других следов. Потому ни одна из его бывших не могла бы доказать их связь, хоть он и выбирал умных женщин, которые не пытались его шантажировать. Некоторые открыли свой бизнес и жили счастливо, а парочка даже стала ему добрыми подругами.
И сегодня, читая личное дело своей подруги Таси, попавшей в заварушку и фактически пропавшей, он чувствовал себя, с одной стороны, везунчиком, а с другой, бездушным роботом -автоматом, который все просчитал, и не жил, а функционировал. Как сложный станок – длинная цепь повторяющихся операций, возврат в начало и новый цикл. А он еще не понимал, почему его дочь и сын не хотят работать в холдинге? И вдруг сейчас, ночью, в отеле чужого города, он стал себе противен – его дети видели отца-робота, его жена – мужа-андроида, его сотрудники – только они знали его живым, но живым трудоголиком – тем же роботом, только био.
Захотелось разбить окно, бросить в него графин, или даже стул, и разбить. Чтобы шум, сигнализация и забегали люди. Но нет, прежняя деловая тишина, которую нарушало только его дыхание. Денисов нажал кнопку вызова на телефоне:
– Паш, сообрази там, бутылочку виски, ну и закусить что-нибудь.
Верный Адамс, почти не озадаченный, появился через десять минут, бутылка виски, на блюде закуски, явно из ресторана, два низких бокала с золотыми орлами. Молча налил, и сел напротив.
– Паш, разговора по душам не будет. Мне нужно просто выпить. Так что молчи. – Предупредил вопросы Сам, хотя знал, что их не будет.
– Ясно, Анатольваныч, выпьем молча. – И первым пригубил напиток.
За окном разливалось море огней большого города, потоки машин лились по проспектам как светящиеся реки, на набережной взлетали редкие фейерверки, а два мужика сидели на восьмом этаже отеля и пили молча, им не о чем было говорить. А если бы старший заговорил, младший бы просто не понял. Не может скала плакать, вода гореть, а Дальневосточный Тигр жаловаться на жизнь.