***
В квартире Длинного Тася проснулась рано, встать боялась, она спала на диване в проходной комнате, а хозяина было не видно, и она боялась его разбудить. Волей-неволей опять лезли мысли о смерти отца, о его поступке. Она пыталась вспомнить, как именно она убила отца, но ничего не вспоминалось. Только удар по голове, потеря сознания, и как очнулась на полу. Но нож то был в её руке? Странно и страшно. Почему этот Длинный, не убежал, пока она была без сознания? Зачем потащил её с собой в другой город?
Длинный вышел из спальни почти в одиннадцать часов, в дешевых спортивных трикошках и футболке. Поздоровался и ушел в ванну. Тася подскочила, накинула платье поверх ночной рубашки и побежала во двор, там, за общим сарайчиком, был деревянный туалет, а ждать, пока хозяин освободит ванну, сил уже не было. Когда вернулась, мужчина уже поставил чайник, и под музыку из радиоприемника нарезал хлеб и колбасу.
Тася умылась и пришла на кухню. Ей хотелось задать много вопросов, но она вдруг поняла, что за два дня не узнала имени своего попутчика. И просто не знала, как к нему обратится.
Села к столу, Длинный уже налил в две кружки чай, одну придвинул к ней, во вторую стал накладывать сахар – одну, две, три ложки, размешал, потом откусил сразу полбутерброда, и тут поднял глаза на Тасю. Орехово-карие глаза на смуглом лице, лохматая челка, и худое, немного костистое лицо. Не равнодушное, просто чужое и безразличное. Прожевал не спеша, и спросил:
– Ты чего сидишь? Пей чай, ешь. Больше ничего нет. Продуктов куплю позже, сваришь по своему вкусу.
– Как вас зовут? То есть как мне вас называть? Я хочу поговорить, я не верю, что я убила отца… и этих…, – девочка мучительно подбирала слова.
– Ох, детка, я тоже не верю, но своими глазами видел. В тебя как будто дьявол вселился, я даже встать не успел с места, раз и они лежат… Кро-о-о-вища… А ты бах на пол, и лежишь. Как неживая. А звать меня Славой, да ты не парься, бывает. Папаша твой гад был последний, ты что думаешь, он один раз бы так поступил? Да он тебе каждый день бы стал мужиков водить, за бутылку водки. Ты такой жизни хотела? И козлов этих, тебе что, жалко? А они тебя жалели? Расписали бы тебя на двоих прямо при папаше… Или ты жалеешь, что жива и цела? Может ты хотела мужиков обслуживать, и ртом и … – тут он увидел охреневшие глаза девочки, и вспомнил, что она еще ребенок фактически, – ладно, проехали. Раз убила, значит так надо. И не ной мне! Жри давай, да будем думать, что с тобой делать.
После скомканного завтрака, они сидели на продавленном диване, и Слава учил её жизни:
– На работу тебя не возьмут, мала еще. Тебе же шестнадцати нет еще? – Уточнил на всякий случай Длинный.
– В мае следующего года будет шестнадцать. – Тихо, почти шепотом, сказала Тася. Картина, нарисованная за столом в кухне, испугала её сильнее, чем можно было подумать. И сейчас она боялась и этого человека. Вдруг он тоже захочет, чтобы она обслуживала его … и … как он там сказал.
– Вот, я и говорю, на работу тебя не возьмут. Значит надо идти учиться. Жить тебе негде, значит, надо общагу, денег и родни тоже нет, значит, надо с кормежкой искать. А где у нас кормят? В ПТУ! И профессию получишь, и можно без документа из школы, справку какую-нибудь я тебе соображу. В городе полно ПТУ, у тебя еще две недели до первого сентября, выбирай. При каждом заводе есть училище, хочешь на деревообрабатывающий - мебель будешь делать? Или на швею, или на ткачиху – на шелковом комбинате будешь работать, или в ателье, или на фабрике. Главное, здесь тебя искать не будут.
Тася кивала головой, соглашаясь со всем. Она была готова стать сразу и швеей, и ткачихой, лишь бы уже сегодня убежать от этого человека, да еще чтобы вокруг мужчин не было, вот совсем.
Она выбрала училище с самым коротким сроком обучения – 1 год 6 месяцев, и это оказалась как раз профессия швеи. В общежитии шел косметический ремонт, и заселяли учащихся только 28 августа, а до этого ей пришлось жить у Длинного.