– Лучше остаться. Я рассчитываю с вами пообщаться чуть ближе, мне показалось, что вы негативно настроены по отношению ко мне, хотелось бы понять и развеять ошибочное мнение. – Он поднял глаза, оценивая реакцию девушки. Той же, наоборот, пришлось опустить глаза, чтобы скрыть раздраженный блеск, особенно на словах «ошибочное».
Таня выбрала теплый салат из баклажанов и бокал белого вина, мужчины заказали стейки с печеными овощами, и коньяк. Вино принесли сразу, что позволило девушке спрятаться за бокалом. Коньяк принесли чуть позже, к нему подали тарелочки с мини-закусками, мужчины выпили и начались расспросы. Может было бы проще, поддерживай Таня беседу, когда слова мячиком летают туда-сюда, но она не задавала вопросов, только отвечала, все односложно, слова падали как камни, и разговор не получался.
Денисов внимательно следил за лицом девушки, и не мог понять причину такого нежелания идти на контакт. С одной стороны – на работу она согласилась, с другой – закрыта полностью, и не пытается проявить элементарное дружелюбие. Сегодня она выглядела моложе, но строже. Бледное лицо было решительным, но тонкая шея такой беззащитной, что щемило сердце. «На что же ты так решилась девочка, что строго поджимаешь губы и молчишь. Неужели работа в холдинге так страшит тебя?» – Думал Денисов, вбирая в себя новый образ девушки, такой хрупкий и еще более близкий к памятному образу Таси.
– Танечка, наверное, вам странно такое повышенное внимание со стороны совершенно чужих людей, давайте я вам расскажу о нашей дружбе с Тасей, – начал он.
– Почему Тасей? Маму звали Натальей, и никогда её имя не сокращали. – Прервала его Таня, которой хотелось скорее уйти. Она боялась всего – личных отношений, узнавания и обнажения души, того мягкого и ранимого, куда так больно получать удары.
– Не знаю как потом, но в детстве её звали Тасей, не знаю почему. Мы познакомились, когда мне было семь лет, по ну, так скажем семейным обстоятельствам, я с бабушкой переехал в барак, где жила твоя мама с отцом, дядей Олегом. Мамы у неё не было, я тогда был мал, и не помню почему. Однажды…, – он рассказывал о их детской дружбе, разные случаи из жизни, иногда смешные, а Таня слушала его в пол-уха. Ей было непонятно, если такая крепкая и нежная дружба, то, где он был столько лет? И вдруг её ухо выцепило последнюю фразу:
– Мне было 11, а Тасе 15 лет, когда она пропала. Там произошла такая страшная история, в которой еще нужно разобраться…, – и опять девушка не дала ему закончить. Хотя сознание и царапнуло – всего одиннадцать, значит Антон ошибался, этот богач не мог быть причастен к убийству, и вряд ли бы у него хватило ума подставить соседку.
– Да, меня уже просветили, что моя мама убила своего отца и его друзей и сбежала. – Ответила резче, чем хотела. Говорить это было горько, но хотелось стереть это добренькое выражение с лица собеседника, убрать мечтательное выражение глаз. Было больно осознавать, что этот мужчина, сильный и уверенный в себе, до сих пор любит её умершую мать, а ей – ей, Тане, таких чувств вызвать не удалось ни в ком.
– Так решили все, но я в это не верю, – начал Анатолий, но опять Таня не стала его слушать.
– Ей от этого не легче, мамина жизнь была сломана, а теперь её нет, и ушла она так рано не просто так, а… скорее всего по этой причине. – Резко подвела итог разговора Таня.
– Таня, вы как будто обвиняете меня… Но что я мог сделать, пацан еще совсем? Мы с бабушкой ходили в милицию, хотели, чтобы её подали в розыск, как пропавшую, но с нами даже разговаривать не стали. Я на радио писал, а она никогда не давала знать о себе. – Мужчина растерялся, и даже сбился с мысли.
– Анатолий Иванович, мамы нет в живых, не надо тревожить её память, мне это неприятно. И если я могу у вас работать, то просто как наемный служащий, не нужно меня усыновлять и опекать, я взрослая женщина, и не нуждаюсь в вашей милости или жалости. – Чуть дрожащим от гнева голосом прервала его Таня, она свернула салфетку, положила её рядом с тарелкой и хотела встать, чтобы уйти.
– Простите за навязчивость, я просто хотел вам рассказать, насколько эта девочка была мне дорога, и я сохранил нашу дружбу в памяти. Но если это вам не интересно, то конечно, не будем об этом. Павел, я ухожу, вы договоритесь о встрече на завтра, и я жду тебя в номере. – Раздосадованный Сам положил салфетку на стол, резко поднялся и ушел. Павел проводил его взглядом, потом повернулся к Тане с критичной усмешкой.
– Напрасно вы так, мадам. Босс хороший человек, и ничего дурного не хотел. Вот возьмите мою визитку, жду вас после обеда, ну допустим, часа в три? – В его глазах девушка уловила почти презрение, и ей стало тошно. Она сама не понимала своего поведения. Почему её так раздражали эти воспоминания? Эта теплая улыбка и ушедший в себя взгляд? Неужели это ревность, ревность к матери, бывшей подругой этого мужчины, до сих пор сохранившего к ней теплые чувства?