Они пересекли большой холл, с мраморными полами и крупными вазами «под старину» и поднялись по лестнице. Эта лестница была гордостью его жены, а у него вызывала тихую истерику – широкая, мраморная, помпезная. С мраморными же перилами и мраморными вазонами. С его точки зрения, это было пошло, осталось только львов у подножия положить, и будет полный треш. Но жене нравилось, и он не перечил. Собственно, как и весь дом, прихожую, жена обставила с помощью дорогих дизайнеров, в бело-золотой гамме. Что ему нравилось, это несколько ярких абстрактных картин на стенах, и его кабинет, сделанный не стильным, а в первую очередь, удобным.
На втором этаже молоденькая горничная в голубом платье с белым фартуком протирала пыль, завидев хозяев она остановилась, тихо поздоровалась и исчезла.
Аля зашла в кабинет, прикрыла дверь и шепотом произнесла.
– Зая, у нас катастрофа. Лиса беременна, срок уже большой. – Она делал большие глаза, давая понять, что новость выходит за рамки обычного.
– Так это ж здорово, у нас будет внук! – Воскликнул вначале, потом сообразил, – а почему такие глаза? В чем катастрофа?
– Она беременна не от мужа, Дэвид не причем. – Частицу не Аля особенно выделила голосом, а всю речь вела торжественно-тревожным шепотом, так театрально, что Денисов не мог не поморщиться внутри. – Они разъехались полгода назад, все это время она путешествовала с этим художником-голодранцем, сейчас они в Барселоне. Теперь он готов жениться, еще бы он не был готов, но Дэвид не дает развод. Лиска грозится слить все в прессу, тогда это будет позор и нам, и Дэвиду.
Муж дочери – Дэвид Моубрейд, был тайной гордостью и слабостью жены – аристократ, пусть в очень отдаленном родстве, и не очень богатый, но имеет приличное образование и даже небольшой замок, в английской глуши, и, возможно, когда-нибудь унаследует баронский титул своего троюродного дядюшки. Да, небогат, зато – старая аристократия! Дом в Лондоне молодой семье приобрел Денисов, как и оплачивал их содержание. А вот терять такой повод задирать нос перед соседями, строить из себя аристократку, Алевтине совсем не хотелось. (Конечно, баронесса Алевтина звучало бы лучше, но и баронесса Алисия тоже так, да, звучит!)
– Хорошо, я все понял. Завтра же Адамс полетит в Лондон, а я сегодня же переговорю с Лисой. Как она себя чувствует? Как протекает беременность? – Озаботился Анатолий главным.
– Ты сошел с ума? Ты что? Ты хочешь, чтобы она родила от этого голодранца, и бросила Дэвида? Этот ребенок не должен родиться, и ты решишь, как от него избавится! – Жена перешла на повышенные тона, а Денисов просто побледнел и разразился целой тирадой:
– Моя дочь будет жить с тем, кого она любит, и рожать будет, от кого сама решит. А вы, вместе с Дэвидом, можете катиться куда подальше! И не смей мне расстраивать девочку! Не хватало, чтобы она заболела! А если с ней, или с ребенком что-нибудь случится, я тебя уверяю – ты пожалеешь. – Его голос был тихим, слова спокойно-размеренными, на что Алевтина фыркнула и отвернулась к окну, показывая, что разговор не окончен, но внутри дрогнула.
– У тебя все? Или есть еще проблемы? – Ровно спросил, гася раздражение в груди, и выравнивая дыхание.
– Да, ерунда, давай потом. Это все бытовуха, мне там деньги нужны, ну и прислугу новую нанять надо, эти девки… Но это можно решить потом. – Она бормотала и торопилась уйти, на безупречно-алебастровых щеках появились красные пятна, выдающие волнение женщины. Понятно, побежит звонить Дэвиду, планировать интриги и строить планы.
– Деньги получишь через Галину, а сейчас иди. Я устал. – Откинулся в кресле, и подумал, что все ошибаются на его счет – и жена, и Дэвид. Они думают, Денисов побоится скандала, но теперь ему никакой скандал уже не страшен. Он вдруг понял, что бояться ему нечего – его империя не рухнет от пары-тройки плохих статей, да и на фоне последних событий, ему глубоко наплевать на все. У него достаточно денег, его бизнес надежен и устойчив, а он сам ужасно устал от этой гонки. Если бы сын захотел работать в холдинге, сразу бы ушел. Уехал с Таней на острова и жил бы простой жизнью, или путешествовал, его денег хватит на тридцать три кругосветки, причем на самом дорогом лайнере.
Страшно холодно и тяжко в груди, неприятный разговор еще впереди, и в портфеле два потрепанных личных дела. Дела его подруги Таси, одно – уголовное и почти прочитанное, второе – личное дело из колонии, еще не просмотренное, сухое и обыденное, и тем более ужасное.
Он открыл личное дело, на первой странице была фотография Таси, угрюмый испуганный ребенок, впалые щеки, темные глаза смотрят исподлобья, губы плотно сжаты. Дальше сухой текст – родилась, училась, русская, характеристика – некоммуникабельная, сторонится других осужденных, за что её часто бьют. Читать было больно, и он отложил папку, стал растирать левую сторону груди.