– А давайте! Во сколько нужно выехать? – Татьяна решилась, подумаешь один вечер, зато будет что вспомнить!
– Ну, часов в десять вечера выехать, начало в одиннадцать, пока пропустим по бокальчику. – Виталик отсалютовал девочкам вилкой с наколотым куском мяса, и довольно улыбнулся.
– Девчата, вы приходите ко мне часам к девяти, у меня по случаю целый шкаф брендовых шмоток, покажем всем, что не лыком шиты! – Таня подмигнула девушкам, а сама тоже вдохновилась, часть нарядов она даже не успела одеть, а уж девушки точно будут в восторге.
Вечером, когда Виталик заехал за ними, девушки еле успели собраться, так их захватила примерка эксклюзивных нарядов от кутюр. Таня надела голубое шелковое платье-коктейль, девушки выбрали вечерние варианты – Аюна темно-синее с открытой спиной и узкой полоской синих камней на коротком подоле, а Лиза – то самое желтое, в котором Таня уезжала из Владика.
Виталик нарочито восхищался, ухмылялся и подмигивал, его крайне забавляла эта ситуация, как с первого курса института, когда девочки меняются нарядами, в надежде поразить мужское воображение. Но девушки не обращали внимания, они ощущали себя моделями на подиуме, поэтому шагали особенно легко и уверенно. Так они и прибыли в огромный ночной клуб, сияющий огнями, отстояли очередь на входе, нашли себе столик на балконе, и Виталик принес коктейли в нарядных стаканах.
А дальше огни, дым, стелящийся по полу, музыка и калейдоскоп лиц, превратились для Тани в длинный, изматывающий сон. Ей снилось, что она танцует в руках высокого парня, потом куда-то идет через узкие коридоры, потом долго едет в машине, а вокруг много разных людей, и она видит Антона Бравицкого, и удивляется откуда он в её сне? Она устает от этой суеты, но сон не кончается и не кончается. Плывет в тумане, видит укоряющие глаза матери, потом Адамса и Денисова. Разговаривает и отвечает на вопросы, но не может открыть глаз.
Таня чувствует укол в руку, и уплывает на волне счастья, вокруг такие милые добрые лица, что она гладит Антона по лицу и нежно целует, потом сворачивается клубочком на заднем сиденье автомобиля. Потом опять спит наяву – строгие люди в форме, потом самолет, облака, проплывающие за окном, и ей кажется, что это она летит над облаками, и она кричит, расправив руки. И снова укол и волна счастья, и снова сон, она идет, летит, едет, идет, и, в конце концов, все же теряет сознание.
Пробуждение было ужасным – головная боль была такой сильной, что желудок скрутило спазмом и попыталось вывернуть через засохший рот. Внутри была противная дрожь, руки и ноги тряслись и ныли, как после затяжного бега, хотелось пить, а лучше, утонуть в воде, потому что даже глаза были сухими, как засыпанные песком.
Девушка все же открыла глаза, над ней потолок не первой свежести, слева – немного обшарпанное окно, справа – закрытая белая дверь. У изголовья тумбочка, на которой стакан воды, всего один. Таня с трудом села, и двумя руками с трудом взяла стакан с водой, половина была разлита по дороге, а второй половины едва хвалило смочить высохшее горло.
Она более трезво осмотрелась, на ней было то самое голубое платье, ноги были босы, а босоножки исчезли. На окне редкая ободранная решетка, как бывает в старых больницах на первых этажах, дверь закрыта, но неясно заперта ли. Больше в комнате ничего не было, и Таня не могла понять, что навело её на мысль о больнице, может, запах?
В воздухе явно чувствовалась присущая больницам химическая составляющая, то ли йод, то ли хлорка. Встала на ноги и дошла до двери и нажала ручку, дверь была заперта. Таня постучала в дверь, но звук так особенно гулко раздавался, что ей показалось, что в здании никого нет. Постучала еще и еще, попыталась кричать помогите, но голоса почти не было, да и бесполезно. Осмотр окна ничего не дал – решетка ей не по зубам, старые шпингалеты прочно закрашены масляной краской так, что без инструмента не откроешь. За окном небольшой пыльный сквер, и ничего больше не видно. Старые деревья закрывают и небо, и улицу, видно только край дорожки, на которой асфальт частично раскрошился от времени.
Татьяна посидела на подоконнике, но ничего не менялось, а голова болела так ужасно, что доползла до кровати и упала на серую, застиранную простынь. Хотелось в туалет, поэтому заснуть не получалось, и она просто лежала, глядя в потолок. Предаваться сожалениям, ужасаться своей глупости не было сил. Сил не было страдать, сил не было просто – быть, настолько плохо было физически.
Сколько часов она лежала, то теряя сознание в лихорадочном забытье, то просыпаясь, как выныривая из омута, она не могла сказать, но за окном уже было темно, когда в коридоре послышались шаги.