Пока он, онемевший от страха семилетний пацан лежал в пыли, а вокруг ржали новые соседи, лишь одна девчонка, подбежала и с криком «фу, Шторм, фу» оттащила его за ошейник от мальца.
– Не ссы пацан, он злой, но свойский. Дай ему в следующий раз кусок колбасы, и он тебя не тронет. Тебя как звать-то? Толик? Толян значит, а я Тася. Ты с бабкой живешь? Мы с вами соседи, я за стеной живу с отцом. Батя мой, токарь на механическом заводе, бухает правда. А твоя бабка пьет? – Зачастила девчонка, постарше его лет на пяток.
Анатолий тогда не понимал, что значит «пьет», бабка пила, конечно, там чай, воду. Но почему-то он сразу понял, что речь идет не об этом. Отрицательно помотал головой в ответ, так как не был уверен, что голос вернулся.
И еще много дней после он прятал прямо в карман школьной формы куски колбасы с бутербродов, чтобы отдать её Шторму на дрожащей вытянутой ладони. Бабка не замечала, что он пьет чай только с хлебом, она вообще была немного странной, часто задумывалась, глядя в окно, бормотала под нос, ходила в церковь почти каждый день, и от Тольки требовала хороших оценок и не более.
Так началась их странная дружба – девочки 11-ти лет, и пацана семи. Они не ходили вместе в кино и на кружки, просто по утрам шли вместе в школу, а после уроков, он слонялся по школьному двору, чтобы вместе вернуться домой. Тася мыла полы в своей комнате, окуная тряпку в цинковое старое ведро, а он смотрел и слушал её рассказы или песни. Она варила на плите суп для отца – картошка, банка сайры, лук. А он помогал чистить картошку, и опять слушал её рассказы.
Когда вечером её батя бухал и орал матерные частушки, они за круглым бабкиным столом делали уроки, и пили бабкин перепаренный на печке чай, запивая им жирные жареные пирожки с картошкой и луком. Зимними вечерами бабка учила Тасю вязать, и та даже связала пару кривых варежек, и такой же корявый шарфик.
Но самое главное – её рассказы. Они начинались всегда одинаково: «Когда мы вырастем, Толька, мы поедем с тобой…» – и они плыли по дальним синим морям, скакали на мустангах с индейцами, взбирались на саму высокую гору – Джомолунгму, воевали с янки во Вьетнаме, охотились за львами в саванне. Фантазия Таси была неистощима, она много читала, на переменках в школе, вечерами, постоянно прячась от пьяного отца, сперва в их комнате, а после того, как отец её тут обнаружил, на чердаке барака. Но эти книги и вполовину не были такими яркими, как мечты Таси. Наверное, именно Тася научила его ждать от жизни чуда, и не просто ждать, а бороться за него.
Пацаны лупили отличников, звали зубрилками и ботанами, и он съехал на тройки. Бабка выдрала ремнем, а Тася сказала – если ты будешь тупым, как они все, навсегда останешься в этом бараке, а я уеду в дальние страны одна. Девочка в четырнадцать лет стала подрабатывать, мыть полы в библиотеке, а заодно читать там книги, сколько влезет. И он приходил туда вместе с ней, помогал двигать столы, вытирать пыль, протирал подоконники. Зато они могли читать – Дюма, Фенимор Купер, Жюль Верн, а потом и Беляев, и Булычев, и Стругацкие в толстых журналах.
Это была классная жизнь, летом они за пятьдесят копеек в час, брали у взрослых пацанов велики, и гоняли по пыльным окраинам города. И не было у Анатолия всю последующую жизнь друга лучше и ближе, чем кареглазая задорная Таська, которая любила горланить песни, мчась на велике, или мечтать о дальних станах, и научила его любить жизнь.
Он до сих пор помнил их мечты – такого синего моря наяву он не видел, хотя побывал на всех морях, и такого полного счастья – когда летишь на велике, раскинув руки – не чувствовал, хотя имел все, на что хватило фантазии.
Жизнь была простой и легкой, после школы зимой принести в комнату дров, сбегать на колонку за водой, изредка в булочную за хлебом. Летом только принести воды, и на улицу на целый день. В субботу бабка отправляла его с соседом, Тасиным отцом в общую баню, сами они с Тасей шли в женское отделение. Стирала бабка в корыте, которое ставилось на две табуретки, вода грелась на печке. В эти дни Толька то и дело бегал на колонку за водой, потом выносил грязную воду. Потом вещи развешивались на веревке за бараком, причем каждая хозяйка приходила со своей веревкой, и после сушки белья её убирала. Гладить бабка учила самого Тольку, поэтому ходил он в плохо выглаженных штанах с тремя стрелками, и подпаленным уголком пионерского галстука. Это не казалось сильно ужасным, так жили все в бараке. Зато в старших классах он выглядел лучше всех – опыт дело наживное.