Я решил послать вместо себя дона Рюнца, он не особенно хорошо понимал по-голландски, и это было как раз кстати.
— Благодарю вас, — отвечал я. — Я с удовольствием принимаю это предложение. Надеюсь, что буду иметь честь видеть и вас за столом?
— Если вы разрешите.
— Разрешу ли я? Я могу только, просить вас об этом.
— Я ведь ваша арестантка, сеньор, — возразила она, улыбаясь особенным, ей свойственным образом.
— Да, конечно, по виду это так, сеньорита.Но сам я никогда не считал вас арестанткой.
— Я с удовольствием исполню ваше желание, сеньор. Не угодно ли вам следовать за мной.
И, сделав рукой знак, она пошла вперёд.
За столом мы сидели только вчетвером. Старик ван дер Веерен с манерами настоящего вельможи, его дочь, с губ которой не сходила гневная улыбка, мадемуазель де Бреголль, серьёзная и подавленная, но тем не менее очаровательная, и, наконец, я, губернатор короля Филиппа, наделённый обширными полномочиями, я, державший в своих руках честь и даже жизнь всех сидевших за столом и в то же время вынужденный соблюдать крайнюю осторожность в словах, чтобы не встретиться с саркастической улыбкой донны Изабеллы, которой, по-видимому, так и хотелось дать мне понять, что я злоупотребляю своей властью.
Свечи в дорогих венецианских подсвечниках ярко горели над нашими головами. Их огонь играл в бесподобных бриллиантах донны Изабеллы, которые сверкали у неё на шее и в волосах. Они были так же красивы и так же холодны, как и их владелица.
Не таков был золотистый рейнвейн, который она хвалила за обедом. Он скоро прибавил тепла моему седобородому хозяину и нашим прекрасным дамам.
— Ваше превосходительство приступом взяли сердца всех в нашем городе, — сказал ван дер Веерен. — Нет ни одной улицы, где бы я не слышал, как вас хвалят.
— Даже малыши начали играть в дона Хаима, — вскричала Изабелла. — Я сама видела, как они играли на Водяной улице и ещё местах в двух. Они никого не забывают. У них был воткнут в землю деревянный шест вместо эшафота, а к нему была привязана маленькая девочка, изображающая Марион. Перед ней лежал пук соломы, которую якобы поджигал отец Бернардо. Его можно было узнать по белому полотенцу и какой-то чёрной тряпке вместо одеяния. Потом мальчуган, которому выпала честь изображать вас, бросился смело вперёд, потушил огонь и отвязал девочку. В конце всего отец Бернардо удалился, поражённый немилостью. Всё это они проделали очень живо и осмысленно. Впрочем, в одном месте, кажется, это было на улице Венеры, платье маленькой девочки вспыхнуло, и комедия окончилась трагедией. Вы стали весьма популярны, сеньор.
— Чрезвычайно этим польщён, сеньорита. Но не следует поддаваться этому чувству, это опасно для нас всех. Такого рода энтузиазм не очень похвален в Мадриде. Прошу вас, сеньор, — обратился я к ван дер Веерену, — употребить всё ваше влияние, чтобы положить этому конец. Иначе мне придётся позаботиться об этом самому и таким образом потерять то доброе мнение, которое сложилось обо мне у жителей города Гертруденберга.
— Дону Хаиму де Хорквера не нужны голландские сердца, — сказала Изабелла с загадочной улыбкой. — Пусть это будет предостережением для вас, кузина. Мы должны остерегаться, как бы одушевляющие нас чувства благодарности не завлекли нас слишком далеко.
Мадемуазель де Бреголль не вспыхнула, как я ожидал. На лице её мелькнуло выражение, которого я не мог понять. Она хотела было что-то сказать, но я опередил её и несколько официальным тоном произнёс:
— Я уже имел честь заявить мадемуазель де Бреголль, что я и не заслуживаю никакой благодарности. Для того чтобы завоевать сердца, человек моего положения не может всегда действовать так, как ему бы хотелось.
Донна Марион подняла на меня глаза и спокойно сказала:
— Вы не можете требовать ни благодарности, ни любви, не можете требовать и ненависти. Вы можете только принимать или не принимать их там, где найдёте их на своём пути.
Сначала я не знал, что ей ответить на это. Из этого затруднения меня вывела донна Изабелла, не выдержавшая молчания.
— Справедливость есть награда сама по себе, — произнесла она саркастическим тоном. — Я совсем было забыла об этом.
— Совершенно верно, сеньорита, — холодно поддакнул я.