«Но страх перед костром, до которого дело могло и не дойти и который во всяком случае мелькал только в отдалённом будущем, на минуту пересилил страх передо мной».
— Я не хочу больше писать, — воскликнул он в последнем припадке ярости.
Я пожал плечами:
— Как вам угодно. Я уверен, что, пораздумав хорошенько, я буду в состоянии подыскать для вас тот род смерти, которого вы заслуживаете на основании ваших собственных признаний.
Монах вдруг упал передо мной на колени, забыв и свою гордость, и свой сан. Это была одна тень того, что было раньше.
— Разве всего этого не довольно? Разве мои преступления ещё не достаточно велики? Бог видит, как я в них раскаиваюсь. Если плоть немощна, а дьявол силён, разве я в силах устоять против греха? Я молился, но всё было тщетно.
— Меня это не касается, — ответил я, пожимая плечами. — Но выбирайте же одно из двух в этом деле.
— Я сделаю всё, что вы хотите, только не это. Это ведь ужасно.
— Как? Вы обязываетесь сделать всё, что желает еретик, на которого вы наложили самые страшные проклятия. Припомните-ка, достопочтенный отец. Ведь это было всего час тому назад.
— Я беру это проклятие назад. Я его наложил, я же могу его и снять.
Я смотрел, как он извивался в крайнем унижении у моих ног. От пламени свечи его лицо казалось покрытым тёмными пятнами — так обыкновенно рисуют мучеников. Я никак не думал, что вечер может кончиться такой потехой.
— Вы можете снять проклятие, достопочтенный отец, но не должны этого делать. Я нарочно хотел этого проклятия, чтобы показать вам, чего оно стоит. Не стоит его снимать. Лучше прибавьте к нему ещё что-нибудь.
Опять в его глазах мелькнул испуг, и он отодвинулся от меня, как бы боясь прикоснуться ко мне. Медленно и дрожа всем телом, поднялся он с колен. Он понял, что его просьбы тут не помогут.
— Угодно вам писать дальше? — спросил я.
— Угодно, потому что я должен писать. Но если вы не дадите мне торжественного обещания пощадить мою жизнь, то я не желаю писать. Без того обещания заставить меня написать эти ужасные вещи и убить меня — одно и то же.
— Несомненно, достопочтенный отец. Итак, вы желаете, чтобы я обещал вам пощадить вашу жизнь?
— Да. Впрочем, вы можете обещать, а потом скажете, что подразумевали при этом вечную жизнь, — прибавил он вдруг.
— Очень может быть. Ибо что такое жизнь? Насмешка, намёк на нечто лучшее. Действительна только та жизнь, которая ждёт нас за гробом, если, конечно, она есть.
— Нет! Нет! Вы должны пощадить мою здешнюю жизнь.
— Извольте, достопочтенный отец. Но, как разъясняют в подобных случаях святые отцы, я не вправе обещать то, что от меня не зависит. Я, конечно, могу дать вам обещание, но оно необязательно для меня. Жизнь и смерть в руках Господних. Если ему угодно, вы умрёте при моём участии. Разве я виноват в этом? А если ему это неугодно, то какой вред я могу вам причинить?
Он протёр глаза.
— Человечество многим обязано фра Николаю Эмерику и последующим инквизиторам. Им удалось осветить дело с новой точки зрения. Итак, я могу дать вам это обещание, достопочтенный отец, и даже с большим удовольствием.
Монах затрясся. Было чрезвычайно забавно наблюдать за борьбой чувств на его лице. Он был уже не в силах скрывать свои эмоции.
— Обещание это, конечно, ни в чём не может мне помешать, — начал я опять. — У меня ещё будет возможность замучить вас пытками. Я, разумеется, поставлю известный предел пыткам. Но если вы умрёте раньше, то в этом не я буду виноват.
— В таком случае я не стану писать дальше, — сказал монах, помолчав.
— Ну нет. Писать вы будете. И притом без всяких обещаний. Иначе я прикажу пытать вас до тех пор, пока вам самому не захочется писать. Уезжая из Испании, я имел случай познакомиться с новыми приёмами, которые применяются к упорным еретикам. Они очень скоро делают их разумными.
Судорога прошла по его лицу. Он сел к столу и взял перо.
— Диктуйте, — произнёс он сдавленным голосом.
— Отлично. Что это, достопочтенный отец? У вас дрожат руки! Не обращайте на это внимания. Когда делаешь такого рода признания, то это даже хорошо — производит больше впечатления.
«Долгое время, — начал я диктовать, — эти мысли терзали мой ум. Трудно удержаться, чтобы не проговориться о том, что лежит на душе. Однако ж во время моего разговора с приором у меня вырвались слова, которые я хотел бы взять назад. Но было уже поздно. Приор взглянул на меня как-то подозрительно. На следующий день у меня пропала брошюра, в которой излагались некоторые новые учения. Мне стало ясно, что время терять нечего, и, подкараулив приора в церкви, я убил его. Он молился в церкви каждый день в определённый час, когда в ней никого не было. Чтобы отвлечь подозрение от себя, я открыл раку Богородицы и ограбил её, взяв оттуда все сокровища. Потом я пытался вернуть их — монахи и народ сочли бы это за чудо, — но не представлялось подходящего случая. Я был напуган, потому что с этими сокровищами стало твориться что-то неладное. Я не верю в сверхъестественную силу, но всякий раз, как я хотел сжечь их или выбросить от себя, мою руку останавливала какая-то сила. Таким образом, я вынужден был носить их всё время с собой, лишь изредка пряча в одно потайное место. В настоящее время они находятся под алтарём в часовне Богородицы в нашем монастыре».