Когда всё было кончено, мы отправились в городской дом. Когда я вышел оттуда, народ ещё стоял на площади, толкуя о всём происшедшем. Я старался пройти через площадь как можно скорее, не желая слышать, что они говорят. Узнав меня, они смолкли и посторонились, давая мне дорогу. Не успел я пройти половину площади, как вдруг столкнулся лицом к лицу с мадемуазель де Бреголль. Я вздрогнул от неожиданности. Именно для того, чтобы скрыть от неё всё, я и выбрал для совершения казни такой необычный час. Мне не хотелось встречаться с ней, но она была уже так близко от меня, что я не мог сделать вид, будто не замечаю её.
— Вы рано вышли сегодня, донна Марион, — сказал я, раскланиваясь с ней.
— О, сеньор!
Она сказала только эти два слова, но они были красноречивее целой речи.
— Они обе хотели приготовить для вас эту участь и пожали сами то, что посеяли для других. Разве это не справедливо?
— Нет, сеньор, ибо они поплатились жизнью за преступление, которого не совершали. Какая ужасная смерть! Разве нельзя было выбрать для них другой род смерти?
— Старая Бригитта была незаметно задушена ловкой рукой Якоба. Что же касается Анны ван Линден, то я сам принёс ей средство, которое помогло ей безболезненно покинуть этот мир. Ибо она раскаялась. Что же вы ещё хотите? — угрюмо спросил я. — А разве прежде вы не отвернулись от неё с презрением, когда она подошла к вам на улице? А ведь она подходила, чтобы предостеречь вас. Несколько раз она делала попытки изменить свой образ жизни, но ей не давали этого сделать.
— О, теперь я припоминаю. Ужасно жаль. Но как я могла знать? Воистину, не должно осуждать никого.
Помолчав немного, она заговорила опять:
— Я так рада, что они сгорели уже мёртвыми. Мне всё вспоминается та девушка, которая уже почти сгорела, когда смерть сжалилась над ней. Когда я услыхала о казни сегодня утром, я поспешила сюда. Я хотела броситься к вашим ногам и умолять вас, но когда я дошла до площади, пламя поднималось уже высоко. Я не могла поверить, чтобы вы были так жестоки. Но эта исповедь… Подумали ли вы, сеньор, о других невинных, которым также, может быть, предстоит сгореть?
— Я думал об этом, но в данном случае выбора не было. Церковь говорит, что это колдовство, а церковь, как известно всем, не может ошибаться. Тут кто-нибудь да должен был пострадать. Неужели вы предпочитаете, чтобы это был я или вы, а не они?
Такая логика была неотразима, и она смолкла.
— Неужели вы думаете, что я сделал это по собственной воле? — продолжал я. — Но тут другого выхода не было. И ваша безопасность теперь обеспечена. Будущие поколения должны будут позаботиться о себе сами. Что на самом деле произошло сегодня утром? — прибавил я с лёгким цинизмом. — Один небольшой эпизод в великой борьбе за главенство, которая испокон веку идёт во всём мире. Это единственное реальное явление, всё остальное — мечтания и химеры, которые неизбежно попадают под колёса судьбы, сокрушаются под ними. Нет ничего, кроме этой борьбы, в которой мы все принимаем участие, — церковь, государство, я сам.
— Я думала, сеньор, что вы преследуете другие, более высокие цели — справедливость и даже нечто большее. Прошу вас, не разрушайте этой иллюзии.
С этими словами она отошла от меня. Подошёл декан.
Справедливость и даже нечто большее! Вот рассуждения женщин. Они никогда не бывают довольны. Её спасли от страшной смерти, с большим риском обеспечили безопасность — и она хочет, чтобы всё это было сделано так, чтобы никто не пострадал! Как будто люди — ангелы, а на земле настал рай!
Я пошёл домой с деканом, который рассуждал о развращённости людей, принуждающих церковь прибегать к мерам крайне суровым, которые так не согласуются с присущей ей мягкостью. Если б люди не слушали внушений дьявола и не образовывали разных зловредных сект, то церковь, по его словам, с радостью обратилась бы к своей миссии любви и всепрощения и занималась бы только ею.
— Ваша вера в ведьм как будто вернулась к вам, сеньор, — сказала за обедом донна Изабелла тем тоном, которого я не любил.
Я всё ещё живу у ван дер Веерена. Помещение для меня в городском доме почти уже готово. Не ладится что-то с печами, и ван дер Веерен говорил, что они будут дымить, если их не исправить как следует. Я, конечно, мог бы не считаться с этим и переехать туда: я привык и не к таким неудобствам, как дым или присутствие рабочих, выходящих и входящих в комнату. Но мой хозяин настойчиво просил меня оставаться пока у него, и я хорошо понимал причины этой просьбы: моё присутствие в его доме — ручательство безопасности его самого и его домашних. Его дочь также в вежливых выражениях вторила его просьбам с улыбкой, от которой веяло холодом. Но именно поэтому и, скорее, вопреки этому я у них и оставался.