Я открыл окно и глубоко вздохнул. Воздух был холодный, но чистый, словно он пришёл откуда-то издалека и дыхание города ещё не успело загрязнить его.
Мне не хотелось оставаться дома в такой день. Год подходил к концу. Я подошёл опять к своему столу и быстро написал несколько строк ван дер Веерену и его дочери, а также мадемуазель де Бреголль, приглашая их на прогулку за город и предоставляя своих лошадей в их распоряжение. Мне говорили, что обе дамы умеют хорошо ездить верхом, хотя ван дер Веерен по понятным причинам и не держал собственных лошадей. Мы предполагали доехать до старинной башни, которая находится на востоке от города и до которой будет около часу езды. Донна Изабелла никогда не была здесь, хотя это и странно. Может быть, потому, что дороги были не особенно безопасны.
Мои люди привыкли делать всё быстро, и когда был получен ответ, всё было готово. Я вскочил в седло и поехал навстречу своим гостям.
Донна Марион не могла ехать с нами: её мать чувствовала себя нехорошо, и ей не хотелось оставлять её. Таким образом, нас было трое и, кроме того, двенадцать всадников, которым я приказал сопровождать нас и ехать за нами на некотором расстоянии. Время было военное, и дорога шла через лес почти на целую милю.
Донна Изабелла была очень красива в тёмной амазонке и шляпе с широкими полями. Когда я подсаживал её в седло, я заметил, что у неё очень стройная нога — верный признак благородной испанской крови. Она очень мило поблагодарила меня за приглашение. Её манера обращаться со мной значительно изменилась с того дня, как я просил её отца помочь мне составить список еретиков. Произошло ли это оттого, что она стала бояться меня? Мне как-то не хотелось верить этому. Или, может быть, она перестала недоверять мне?
Она ездила очень хорошо, хотя и говорила, что её кузина — лучшая наездница. Я могу себе представить, что рука донны Марион была бы крепче и увереннее. Во всём, что она делает, заметна какая-то величавая сила, ясная и твёрдая определённость, которая составляет полную противоположность нервной грации донны Изабеллы и её настроению, меняющемуся, как облака на небе. Но временами в её манерах есть что-то неожиданное, порывистое, и это составляет главную её прелесть. Помимо этого внешнего различия я думаю, что они должны составлять контраст и в любви, и в ненависти.
Ехать было очень весело. Она держалась или рядом со мной, или чуть-чуть впереди, и её красивая фигура плавно покачивалась при каждом движении лошади. Я был очень доволен, что последовал минутной прихоти, сам поехал и её заставил проехаться.
Мы ехали довольно быстро, ибо воздух был прохладным. Деревья были уже без листьев, а почва пропитана дождём.
Но небо было светло и ярко в противоположность земле. Мы скоро доехали до башни, и я стал играть, как мог, роль хозяина, хотя и не мог предложить моим гостям той роскоши, какая была у них за столом. Мой старый херес вызвал румянец у донны Изабеллы, и, когда мы поехали обратно, она вдруг вскрикнула:
— Хотите держать пари, что я обгоню вас до тех деревьев?
— Согласен, — отвечал я, и мы поскакали.
Мы неслись как ветер. Её отец не спеша ехал за нами и улыбался. Её лошадь не могла сравняться с моей. Как ни быстро она неслась, всё же у меня была чистокровная арабская, которую я привёз с собой из Испании и которая уже дважды спасла мне жизнь. Я нёсся впереди неё почти до самой цели, но потом приостановил лошадь, давая ей возможность одержать надо мной победу. Но это не укрылось от неё.
— Я проиграла! — вскричала она, как только мы пустили лошадей более медленным аллюром. — Вы дали мне выиграть пари. Я отлично вижу это. Это нехорошо. Мало вы меня знаете, если думаете, что такая победа может доставить мне удовольствие.
— Вы не могли выиграть пари, донна Изабелла. Ваша лошадь животное благородное — иначе я не мог бы предложить её вам, — но она не может состязаться с моей, испытанной в боях и способной при случае спасти человеку жизнь. Я только проявил обычную вежливость, как и подобает кавалеру.
— Это опять ваши испанские церемонии, сеньор. Но ведь мы в Голландии, в стране простых манер и простых откровенных людей вроде меня. Я, вероятно, то и дело задеваю вас своей грубостью.