Предметы, стоявшие по другую сторону дороги, потеряли свой цвет и выделялись тёмными силуэтами.
Был уже вечер, когда копыта наших лошадей застучали по неровной мостовой города.
Я простился с ван дер Веереном и его дочерью у их дома и поблагодарил за участие в прогулке. Ещё раз я попытался поймать взгляд донны Изабеллы, но напрасно.
Я ещё раз поставил на счастье — последнюю ставку. Мне было почти тридцать восемь лет. Невероятно, чтобы я мог влюбиться ещё раз. Но хорошо или дурно, а жребий брошен. Что мне выпало на долю, узнаю завтра.
1 декабря.
Мне хотелось продолжать мой дневник: слишком сильна была буря во мне. Но самое худшее уже прошло, и я снова стал спокойным и холодным, каким меня привыкли видеть люди.
Как мало мы знаем друг друга!
Я начну с самого начала. После этой роковой поездки я не мог спать и проснулся рано. Пока я сидел за завтраком, пришла почта из Брюсселя. Прочитав письма, я положил их в карман и нахмурился. Все преследования и сожжения, неужели им не надоест, наконец, всё это? Но пока хозяином здесь был я, и ни один костёр не вспыхнет без моего желания. Я поставил на карту мою жизнь, и я был готов к проигрышу. Я бросил вызов судьбе последний раз, и если проиграю битву, то не по недостатку мужества.
Управившись с делами, я в одиннадцать часов отправился к ван дер Вееренам. Я осведомился о здоровье донны Изабеллы и спросил, может ли она принять меня. В ответ мне сказали, что она чувствует себя хорошо, но что она устала, ещё не одета и не может никого принять. Её отца не было дома. Последнему я поверил. Дело ещё не было так плохо, чтобы кто-нибудь в Гертруденберге осмелился отказаться принять меня. Я велел кланяться донне Изабелле и просил её назначить мне час, когда бы я мог её видеть.
Вернувшись через несколько минут, служанка сказала, что меня будут ждать в три часа, если это не затруднит меня.
Такая отсрочка не предвещала ничего хорошего. Очевидно, она считала, что я зашёл к ней только из вежливости. Но я старался не падать духом.
В три часа, как было назначено, я зашёл снова и был принят сейчас же. Она встретила меня стоя, одетая во всё чёрное, как в день моего прибытия.
На моё приветствие она ответила сухим поклоном, не промолвив ни слова.
— Надеюсь, что вчерашняя поездка не причинила вам никакого вреда? — спросил я.
— Благодарю вас, сеньор, я совершенно оправилась, — холодно отвечала она.
Странное чувство робости овладело мной при виде того, как она держится со мной. Но отступать было поздно. Если для меня готовилось страдание и унижение, я был готов испить чашу до дна.
— Донна Изабелла, — сказал я, — извините меня за то, что моё желание опередило ваше разрешение. Но южная кровь горяча, вы сами это знаете, и по временам с нею трудно бывает справляться. Простите меня. Будь что будет, но я должен сказать вам, — хотя, не доверяя своим силам, я желал бы, чтобы прежде прошло несколько дней, — я должен сказать, что люблю вас. Я немного сделал для того, чтобы добиться вашей благосклонности. Но моя любовь достаточно сильна, чтобы завоевать её впоследствии и завоевать целиком. Ибо это любовь человека, которому случалось заглядывать в самую глубину жизни и спасать из развалин, похоронивших многие надежды, жажду любви более чистой, чем обыкновенно даётся в удел людям. Я имею смелость бороться за неё, хотя бы для других это казалось невозможным. Согласны ли вы быть моей женой, донна Изабелла.
Она слушала меня, вперив глаза в пол. Её лицо было холодно и неподвижно, как у статуи.
— Я очень польщена вашим предложением, — отвечала она, — и искренно желаю, чтобы ваша жажда любви была когда-нибудь удовлетворена. Но я считаю, что мы не подходим друг другу: вы испанский дворянин, а я дочь голландского бюргера. Вы принадлежите к народу, который управляет, а я к расе, которая служит. Между мужем и женой нужно больше равенства.
— Вы очень жестоки, донна Изабелла.
— Неужели?
Она оставила свой намеренно холодный тон, и в её голосе зазвучали страстные нотки.
— Если б это было иначе, то разве вы смели бы поступить со мной так, как поступили вчера?
— Я уже попросил за это прощение, донна Изабелла.
— Да, вы уже попросили. Но придёт ли вам в голову поступить так с какой-нибудь благородной испанской дамой, которую вы хотели бы взять себе в жёны? Впрочем, оставим это. Я однажды сказала уже вам, что ненавижу самое слово «Испания», которая посылает армию за армией, чтобы грабить и угнетать нас, и даже не позволяет нам умирать так, как мы хотим.