— Благодарю вас, ваше высочество. Позвольте мне напомнить, что я просил вас об одной милости. Дайте мне небольшой отряд, чтобы овладеть Гертруденбергом. Потом вы можете посылать меня куда вам угодно; если даже меня будет ждать верная смерть, я буду благодарен вам.
— Ваше высочество, — вдруг вмешался опять де Ламарк, — извините, что я прерываю ваш разговор. Но это уж слишком. Этот человек, по его собственному признанию, явился сюда беспомощным беглецом с пустыми руками. И он смеет ставить какие-то условия! Он должен быть рад, если мы дадим ему приют.
Я выпрямился:
— Я говорил не с вами, граф, а с принцем. Если я прибыл сюда, как вы изволили выразиться, беглецом, то во всяком случае, не с пустыми руками. Моё имя и моя шпага что-нибудь да значат.
Принц горделиво повернулся к де Ламарку.
— Кто здесь решает? Я или вы, граф? Извините за это вмешательство, — продолжал он, обращаясь прямо ко мне. — Вы правы, и я не отказываю вам в вашей просьбе. Как только судьба Гаарлема будет решена, ваше желание будет исполнено.
— Ваше высочество, я не могу ждать. Я не многого требую. Дайте мне тысячу человек на месяц, но дайте сейчас. Потом будет уже поздно.
Принц с удивлением посмотрел на меня.
— Гаарлем тоже не может ждать, — сказал он серьёзно. — Если мы не поспешим туда на выручку, тоже будет поздно.
— Если нельзя будет дать мне тысячу людей, дайте пятьсот на две недели. Не считайте меня эгоистом. Вспомните, что Гертруденберг — ключ к Брабанту и что обозы герцога Альбы проходят как раз мимо него. Взяв его, вы тем самым поможете и Гаарлему, Ваше высочество, — продолжал я, преклоняя пред ним колена, — я ещё ни перед кем не становился на колени, кроме короля. Но теперь я делаю это. Исполните мою просьбу, и я готов на всё, что в человеческих силах, чтобы отблагодарить вас за вашу милость.
— Прошу вас, граф, встаньте. Я ещё не король, и я не хочу, чтобы передо мной становились на колени. Но объясните мне причину, почему вы так на этом настаиваете?
Не поднимаясь с колен, я отвечал:
— В Гертруденберге осталась моя жена, и я боюсь, что она во власти инквизиции.
— Боже мой! — тихо промолвил принц.
Всё, казалось, были взволнованы. Даже граф де Ламарк что-то пробормотал себе в бороду.
— Можем мы выделить тысячу человек, господа? — спросил принц. — Наша соотечественница находится в беде.
— Мы не можем дать их, ваше высочество, — сказал высокий, серьёзный человек, стоявший справа от принца. — Транспорт, быть может, последний перед оттепелью, отправляется через несколько дней, и мы должны отослать с ним всех людей: мы обещали усилить гарнизон Гаарлема. Нельзя также ослабить и лагерь под Сассенгеймом. Если дон Фредерик не снимет осады, нам понадобится каждый солдат, каждая лошадь, для того чтобы сделать последнее отчаянное усилие освободить это место.
— Но в настоящее время, теперь… — продолжал настаивать принц, — неужели мы на время не можем выделить отряд?
— Нельзя, ваше высочество, ибо мы не знаем, когда придёт наш час. Нельзя — ни тысячи, ни пятисот. То есть, если вы прикажете, мы их отдадим. Но вся страна и все города будут удивлены, что, потребовав от них всех до последнего человека, которого они могут выставить, вы находите и солдат, и деньги для новых завоеваний, в то время как Гаарлем гибнет. Их рвение ослабнет, да и — простите меня, ваше высочество, — ваш авторитет пострадает.
Я чувствовал, что этот человек говорит правду, и моё сердце упало. Я знал, что принц не может исполнить мою просьбу. Если б он это сделал, он не был бы человеком, способным освободить страну. Я преклонялся перед ним за то, что он приучил своих помощников говорить ему в лицо неприкрашенную правду.
С минуту принц молчал. Потом, обращаясь к бледному человеку, стоявшему от него слева, спросил:
— А вы, Филипп, как думаете? Нельзя ли набрать этот отряд в ваших городах, взяв отовсюду понемногу?
— Ваше высочество, гарнизоны моих городов очень невелики. Если вы думаете только об интересах государства, то у вас нет выбора. Но…
При этом в его глазах сверкнул какой-то тёплый огонёк, указывавший на то, что этот человек не только администратор, но вместе с тем энтузиаст и поэт.
— Но государство ведь составляют мужчины и женщины. Само по себе государство — мёртвое название. Ему дают жизнь люди. Оно существует ими, и иной раз, может быть, не так благоразумно, зато благородно прежде всего вспомнить о страдающем человеке, а потом уже обо всём народе. И если захочет Господь, безумная любовь может принести в конце концов лучшие плоды, чем вся мудрость детей мира сего.