Это был бессознательный возврат к старой вере, против чего так выступал всегда наш проповедник. То был страстный крик души, в отчаянии готовой перенести всё, что угодно, только не грядущее несчастье.
Я встала несколько успокоенная после молитвы. Что бы ни говорили против старой веры, нельзя отрицать одного — она отлично приспособлена к человеческой слабости.
Дни проходили за днями. Изабелла не поправлялась. Исаак ван Зоон приходил к ней несколько раз, но ничего не мог поделать. Наш небольшой запас денег почти иссяк. Его визиты обходились дорого и производили неблагоприятное впечатление на хозяина гостиницы, которому мы должны были всё больше и больше.
Однажды Исаак ван Зоон, собираясь уходить, сказал:
«Ваша сестра очень плоха. Она крепкого сложения, но у неё нет сил перенести эту болезнь. Она, по-видимому, истощила себя угнетённым настроением, а может быть, у неё был внезапный шок — вам это лучше знать».
Не получив ответа, он пытливо посмотрел на меня. Что я могла ему ответить?
«Завтра, а может быть, и раньше, наступит кризис, — начал опять ван Зоон. — Если у неё хватит сил, она выдержит его, в противном случае…»
Он не договорил и повернулся, чтобы идти. Я ещё не успела заплатить ему и сказала:
«Сегодня я могу заплатить вам только половину того, что вам полагается. Деньги у нас все вышли».
Он резко прервал меня:
«Это плохо, очень плохо. Деньги — самая необходимая вещь. Я не себя имею в виду — я приду завтра, если вы и ничего мне не заплатите. Но если ваша сестра поправится, для неё необходима будет самая лучшая пища и вино, а это вещи очень дорогие. Что вы тогда станете делать?»
«Не знаю, — отвечала я. — Бог мне поможет».
«Конечно, конечно, — сказал он с усмешкой. — Уж слишком многие надеются на Него, и Его помощь нередко приходит с опозданием. У меня есть одно лекарство, но оно стоит очень дорого — два золотых даже для меня самого. А у вас ни одного не осталось. Впрочем, если вы пожелаете, есть средство добыть деньги».
Его лицо с крючковатым носом и редкой бородёнкой стало похоже на лицо фавна, когда он подошёл ко мне и шепнул на ухо одну вещь.
«Если моя сестра останется жива, я подумаю, — отвечала я. — Но я поставлю свои условия. Присылайте лекарство, о котором вы говорили. Я расплачусь за него, но только в том случае, если сестра будет жива».
Таким образом дело было улажено.
— Неужели вы бы пошли на это, донна Марион! — в ужасе воскликнул я.
Она покраснела до корней волос, но, гордо выпрямившись, отвечала:
— Я сама себе хозяйка и никому не обязана отдавать отчёт. Разве я не дала обета не отступать ни перед чем, если это понадобится? Я никогда не отказываюсь от своего слова.
Она замолчала. Потом, высоко подняв голову, но стараясь не глядеть на меня, продолжала:
— Через час я стояла в коридоре, торгуясь с хозяином из-за счёта. Когда дело было наконец улажено и он ушёл, дверь сзади меня отворилась, и появился господин Лафосс, глава странствующей французской труппы.
«Я слышал ваши переговоры с хозяином, — сказал он. — Дверь была полуотворена. Он — каналья. Но если вам нужно денег, то сегодня вечером мы даём спектакль в присутствии коменданта дона Федериго Амараль. Он щедрый человек, но терпеть не может простых женщин. Моя жена, которая должна была играть сегодня главную роль, внезапно заболела. Если бы вы согласились занять её место, то оказали бы нам огромную услугу и, кроме того, заработали бы кое-что для себя».
Подумав немного, я приняла это предложение. Конечно, я получу немного — недостаточно для моих нужд. Однако я была рада всякому заработку. Хотя его предложение и не устраивало меня, но оно было почётно в сравнении с предложением ван Зоона.
Часа на два я могла оставить Изабеллу без всяких опасений: она лежала как мёртвая, не имея сил ни двигаться, ни причинить себе какой-нибудь вред. Кроме того, при ней оставалась одна из женщин, которая должна была уведомить меня, если ей станет хуже.
Таким образом, актёры одели и загримировали меня. Лафосс в восторге от своей выдумки помог мне выучить мою роль, которую, впрочем, нетрудно было запомнить. По-видимому, я сыграла её недурно, потому что, как только кончилась пьеса, дон Федериго прислал за мной и, похвалив мой французский язык, дал три золотых. Он говорил ещё что-то, но я уже забыла теперь что.
Я вернулась домой позднее, чем рассчитывала. Было уже около полуночи, когда я вошла в комнату. Поблагодарив дежурившую около больной женщину, я отослала её к себе, потом, сбросив свой костюм, облачилась в своё прежнее платье и села около постели, закрыв лицо руками. Я чувствовала большую слабость, хотя спать мне не хотелось. Не знаю, сколько времени я так сидела, как вдруг почувствовала, как горячая рука коснулась моей головы.