— Сколько их тут? — прервал я её.
— О, вы не должны вступать с ними в борьбу. Условие наше таково, что если вы его не принимаете, то вы должны идти обратно туда, откуда вы пришли, и ждать смерти. Руки у нас связаны, и судьба наша тяжела. Но любовь наша крепка, и даже смерть не разлучит нас. Я не знаю, что нас ждёт на том свете, и будет ли там жизнь такова, как говорят наши проповедники. Но если любовь следует и в тот мир, то вы не будете там одиноки. Ибо не много времени для печали духа, и, когда наступит час печали, знакомый голос скажет вам, что жизнь коротка, а любовь вечна. Я должна проститься с вами, но раньше я должна поблагодарить вас. Вы спасли меня от костра и дали мне цель в жизни. Благодарю вас за вашу любовь, за то, что вы исполнили мою просьбу. Знаю, что вам трудно было решиться на это. Я поцеловала вашу руку в первый день нашей встречи, позвольте поцеловать её и теперь, когда мы расстаёмся.
Она взяла мою руку и поцеловала её. Она! Мою руку! Она благодарила меня! И я стоял и позволил ей всё это сделать!
Я был подавлен, ошеломлён её величием. Я не мог говорить, и только горячие слёзы застилали мои глаза.
Я страстно бросился к её ногам, стараясь схватить её, поцеловать край её платья. Мои нервы не выдержали, и я едва понимал, что делаю.
Она отскочила назад.
— Тише, — сказала она. — Вы не должны этого делать. Пора.
И она посмотрела в конец коридора, откуда доносились звуки, как будто кто-то открывал и закрывал двери. Я овладел собой и встал.
— Теперь я хочу переговорить с этим человеком. Идёмте, Марион.
Мы тихо двинулись по коридору. Мой мозг работал лихорадочно, стараясь оценить положение. Когда мы приблизились к концу коридора, дверь открылась и показалась какая-то полная фигура.
То был барон ван Гульст. Он сделал мне глубокий поклон.
— Надеюсь, вам удалось уговорить его превосходительство простить меня? — спросил он шедшую впереди меня Марион.
— Да, — коротко отвечала она. — Его превосходительство согласен простить вас, если вы поправите дело.
— Сделаю всё, что от меня зависит, — отвечал он, вторично кланяясь. — Ваше превосходительство, я весьма раскаиваюсь в том, что неправильно заподозрил вас. Усерднейше прошу простить меня.
Недалеко от нас на стене висел фонарь. Его свет падал как раз на лицо и смеющиеся глаза ван Гульста. Марион кое-чего не знала. Но он слышал моё недавнее с» ней объяснение, он обвинил меня перед советом, он знал всю гнусность затеянного им торга.
— Может быть, — отвечал я. — Прежде всего я должен услышать все условия договора.
Он повёл бровями.
— Разве вы не сказали, Марион?
От такого обращения к ней меня словно кто ударил хлыстом по лицу.
— Она говорила о них, — отвечал я вместо неё. — Но я хотел бы слышать их из ваших уст.
— О, условия немногочисленны и просты. Вам сохраняется жизнь, и я обязуюсь добиться вашего оправдания в совете. В свою очередь вы должны поклясться, что не будете мстить мне за всё, что произошло в эти дни, и никаким образом. Мне говорили, что, даже когда вы даёте обещание, опасность не устраняется. Поэтому я настаиваю на том, чтобы дана была клятва без всяких ограничений про себя.
— Это всё?
— Всё, что касается лично вас.
— Вы также дадите клятву? Вы не верите мне, а я не верю вам.
Он пожал плечами:
— Как вам угодно. Если вы желаете, я готов поклясться.
— Вы должны дать клятву в присутствии свидетеля, например, ван Сильта, — продолжал я.
— Нет, этого я не сделаю, — резко сказал он. — Свидетелей я не хочу.
— В таком случае вы будете довольствоваться только словом и с моей стороны.
— Здесь мадемуазель де Бреголль, и мы не можем солгать в её присутствии.
— Да, но вы можете. Следовательно, наш договор нужно изложить письменно, нужно его подписать и дать подписать какому-нибудь свидетелю. Им будет мадемуазель де Бреголль.
— Незачем ни писать, ни подписывать, — грубо прервал он меня. — Вы можете принимать или не принимать мои условия.
— В таком случае я их не принимаю, — сказал я и повернул назад. Я знал, что он не даст мне уйти.
— Да вы с ума сошли! — сердито закричал он. — Прошу прощения, — спохватившись, начал он с иронической вежливостью. — Я хотел сказать, что вы чересчур возбуждены. Извольте, ваше желание будет исполнено. Не думаю, чтобы вы признали когда-нибудь благоразумным делать этот договор достоянием гласности, — прибавил он с нахальной улыбкой.
Потом он крикнул в дверь:
— Дайте сюда бумаги, перо и чернил и принесите стол. Да живо!