— Давайте сюда другой фонарь, — приказал барон ван Гульст. — Отцу Арендсу не видно.
Принесли ещё фонарь.
— А теперь проворней. Нельзя заставлять совет ждать. Священник взглянул на Марион. С минуту он колебался, и я полюбил его за это.
Свет падал прямо на Марион и ярко освещал её лица. Она была совершенно спокойна, и её грудь едва поднималась от дыхания. Руки её были неподвижны, как у статуи. Выражение её лица нисколько не изменилось, и только в глазах — она смотрела не на нас, а куда-то мимо нас — можно было уловить потустороннее выражение.
Священник, очевидно, заметил это, и голос его дрогнул, когда он спросил:
— Кто же будет свидетелем этого брака?
— Один из моих людей и господин губернатор. Полагаю, что этого достаточно.
Священник стал читать молитвы, которые полагаются при совершении брака. Читал он медленно, и в голосе его время от времени слышались нервные нотки. Донна Марион смотрела на сырой тёмный свод, а барон ван Гульст бросал на неё жадные взоры. Его пальцы скрючивались, и он сам был не похож на себя, он, который всегда держал себя так спокойно и ровно. Он был похож на пьяного — пьяного от своего триумфа и радостного возбуждения.
И я прислушивался к молитвам, считая всё это искуплением моих грехов. Но когда я услыхал, как она дала обещание оставаться верной ему до гроба, мною овладело желание закричать и остановить совершение обряда, но я вовремя спохватился и только молча впился ногтями в ладонь.
Скоро обряд был совершён. С минуту все стояли молча. Потом ван Гульст стал благодарить Марион. Обратившись затем ко мне, он сказал:
— Покорнейше благодарю ваше превосходительство. Теперь идёмте в совет. Он уже собрался… в нетерпении видеть вас, ваше превосходительство, — прибавил он с язвительной усмешкой. — Дайте пройти его превосходительству!
Он бросил взгляд на донну Марион, но она не глядела ни на него, ни на меня, и молча и бесстрастно вышла, как будто действительность для неё уже не существовала.
Когда мы проходили, я слышал, как часы пробили шесть. Теперь, стало быть, было около половины седьмого. В шесть часов Торрихос приходил ко мне за получением распоряжений и приказаний. Если только он не попал в какую-нибудь западню, то он мог бы быть здесь в семь часов. Это было бы ещё рано, и в это время я ещё не нуждался бы в нём. К несчастью, их всего было человек пятьдесят, между тем как городской стражи было более сотни человек. Лучшая часть гарнизона под командой Брандта и ван Стерка была в отсутствии. С этой стороны момент выбран был удачно. Что касается тех немногих войск, которые ещё оставались в городе, то я не мог сказать, на чьей они были бы стороне, если б даже они и узнали обо всём вовремя.
Надежда на бедных жителей окраин города, к которым посылала Марион, также рушилась: на них нельзя было рассчитывать.
Когда мы дошли до площадки, откуда был ход с одной стороны прямо в зал заседаний совета, а с другой — в комнаты принца, ван Гульст отворил последнюю дверь и произнёс:
— Баронесса, не угодно ли будет вам подождать здесь, пока не кончится заседание.
— Баронесса ван Гульст, я бы покорнейше просил вас присутствовать на заседании, — сказал я, не дав ей времени для ответа.
Ван Гульст поднял брови.
— Это моя жена, а даме не пристало присутствовать на заседании.
— Я знаю. Но я могу приглашать на заседания, кого хочу.
— Я пойду, — сказала Марион.
Барон взглянул ей прямо в лицо, как будто хотел уничтожить это первое непослушание. Но через минуту он опомнился и пожал плечами.
— Как вам будет угодно, — сказал он.
Привратник отворил дверь, и мы вошли. Мне бросилось в глаза огромное окно с цветными стёклами, на которых был изображён герб города. Вчера я смотрел, как в этом окне медленно умирал свет солнца, как будто он тонул в крови. Теперь стекло было освещено слабым утренним светом. На стенах, на полу, на лицах усталых, измученных от бессонной ночи советников, — везде лежал этот холодный серебряный свет нового дня, который ещё ничего не знает о разыгравшихся накануне страстях. Холодно лежал этот свет на креслах, на столе, на перьях и бумагах перед секретарями, которые поднялись вместе с другими и бросали на меня полулюбопытные, полуиспуганные взоры.